Служба продолжается - Вильгельм

Где-то очень далеко мир принял то, чего в нём не должно было быть.

Человек не пошёл за чудом.

За сотни лет он научился ждать, пока чудо само оставит след.

Глава 10. "Первое усиление"

Военно-морская база «Святой Михаил», 3 октября 1890 года

Утром белая линия исчезла, но тревога осталась.

Сигнал 121 не отменяли. Внутренние ворота держали закрытыми, караулы сменяли через три часа вместо шести, на крышах мастерских стояли матросы с винтовками. Канонерская лодка «Зоркий» вышла на внешний рейд и легла носом к северному проходу. Дирижабль вернулся перед рассветом с обледеневшей оболочкой и без известий о патруле.

Андрею сообщили только последнее.

Сначала Бельская вошла с двумя приборами и плохим настроением. Потом Ярославцев принёс завтрак, что означало: разговор будет длинным. Следователь поставил на тумбу тарелку с яичницей, хлеб и жестяную кружку.

— Карпов где? — спросил Андрей.

— На северном резервном посту.

— Группы вернулись?

— Первая в пять сорок. Нашла следы до каменной гряды. Вторая продолжает поиск от берега.

— Следы чьи?

— Патруля. И ещё одни, пока не определены.

— Людей?

— Ешьте.

— Значит, людей.

Ярославцев сел у окна.

— Вы вчера видели чёрную воду и растения. Опишите снова.

— Уже описал.

— Опишите.

Андрей ел и повторял: стекло прогнулось, берег приблизился, за линией показалась чёрная вода, над ней высокие растения. Продолжалось несколько секунд. Ни звука, ни запаха. Потом всё вернулось.

Молчанов записывал у двери. Молодой губернский секретарь прибыл вместе с Ярославцевым и за неделю научился входить в палату так тихо, будто боялся оставить в протоколе собственные шаги.

— Растения знакомые?

— Нет.

— Вода могла быть нашим морем при другом освещении?

— Могла.

— Стекло действительно изменило форму?

— Спросите Фирсова. Он видел.

— Фирсов говорит, что отражение дрогнуло. Анна Павловна ничего не заметила.

— Тогда пишите: возможно, посттравматическая реакция.

Бельская подняла голову от серебряного диска.

— Не подсказывайте следствию диагнозы.

— А вы следствию магию не подсказывайте.

— Я врач. Мне положено.

Она поставила диск ему на грудь. По внешнему кольцу побежали тусклые точки. В центре ничего не происходило.

— Вчера после всплеска центральная пластина нагрелась, — сказала Бельская. — Сегодня холодная. Боль есть?

— Нет.

— Тепло вдоль позвоночника?

— Нет.

— Онемение пальцев?

— Только от ваших вопросов.

— Чувство юмора — не диагностический признак.

— Жаль. Единственный стабильный показатель.

Ярославцев дождался, пока она закончит.

— Вы считаете вчерашнее связанным с Плехановым?

— Я считаю, что в момент общего пространственного всплеска защитный контур палаты изменил рисунок вокруг одного человека. Остальные находившиеся здесь воздействия не почувствовали. Связь есть. Причину не знаю.

— Опасен?

— Для кого?

— Это не медицинский вопрос?

— Тогда задавайте его себе.

Бельская собрала приборы. У двери задержалась.

— Андрей Сергеевич, сегодня никакой нагрузки. Даже если капитан Гребнев решит, что государственная необходимость отменяет анатомию.

— А отменяет?

— У капитанов 1-го ранга бывают такие надежды.

Она вышла.

Ярославцев посмотрел вслед.

— Доктор Бельская разговаривает так со всеми?

— С вами ещё вежливо.

Следователь убрал протокол.

— Гребнев хочет показать вам подготовку береговой команды.

— Доктор только что запретила нагрузку.

— Смотреть не нагрузка.

— Если хочет показать, значит, хочет спросить.

— Именно поэтому я иду рядом.

Через час Андрея вывели из лазарета.

Охрана стала заметнее. Впереди шёл мичман Ростовцев, позади — квартирмейстер Седых. Ярославцев держался сбоку и оружия открыто не носил. Андрей был в своей выстиранной полевой форме, но без ремня и разгрузки. Пустые руки раздражали меньше, чем в первые дни. Человек привыкает даже к отсутствию собственного автомата, если каждый вечер точно знает, за какой дверью тот лежит.

Плац находился между каменной стеной и длинным зданием морских казарм. По краям лежал снег, середина была утоптана до чёрной земли. У стены установили деревянные щиты, мешки с песком и три столба, обмотанные канатом. На площадке работали две группы по десять человек.

Первая двигалась с винтовками: перебежки, смена положения, проход через узкий коридор щитов. Оружие незнакомого образца, магазин на пять патронов, длинный штык. Команды отдавал боцманмат Игнат Мохов, уже знакомый Андрею по аварии в машинном отделении.

Вторая группа была без оружия. Матросы стояли парами и отрабатывали короткие движения: шаг, разворот корпуса, ладонь к груди, удар. Перед каждым повтором по коже проступали слабые полосы света. У одних едва заметные, у других яркие, зелёные или голубые.

Гребнев ждал под навесом. Рядом стояли Оболенский, Крестов и незнакомый офицер сухопутного вида — серый мундир, эполет нет, на плечах узкие погоны с просветом. На левом виске тянулся старый ожог.

— Поручик Николай Алексеевич Верещагин, инструктор внутреннего пути при Северной учебной роте, — представил Гребнев. — Плеханов Андрей Сергеевич. Статус вам объяснили.

— Наблюдаемый, — сказал поручик.

— Наблюдатель, — поправил Андрей.

Верещагин посмотрел на Ярославцева.

— Пока оба слова допустимы, — сказал следователь.

Поручик не улыбнулся. Лет тридцать пять, сухой, движения экономные. На правой руке не хватало мизинца. Он носил саблю, но привычно держался так, будто главным оружием считал собственное тело.

— Что вам известно о внутренних путях? — спросил он.

— Название. Люди усиливают тело маной. При слишком быстром разгоне ломают то, что усилили недостаточно. После работы устают.

Верещагин впервые проявил интерес.

— Кто рассказал?

— Смотрел. В котельной Мохов оттолкнул человека одной рукой сильнее, чем должен был при его весе. Потом берёг левое плечо. Ладожин у патруля держал внешнюю защиту, у него свет шёл по коже. Значит, пути разные. Доктор говорила о каналах.

— И вывод?

— Любая система имеет питание, предел нагрузки и цену ошибки.

— Магия не машина.

— Люди тоже не машины. Но колени у всех ломаются примерно одинаково.

Верещагин повернулся к Гребневу.

— Можно работать.

Андрей услышал и спросил:

— Со мной или при мне?

— Пока при вас.

На площадку вышел матрос 1-й статьи Степан Дробышев. Невысокий, тяжёлый в плечах, с обритой головой и спокойным лицом. Он снял куртку, остался в тёмной фланелевой рубахе. Верещагин приказал показать первый ряд усиления.

Дробышев поставил ноги на ширину плеч и выдохнул.

Света сначала не было. Андрей заметил другое: шея стала жёстче, мышцы под тканью обозначились, дыхание замедлилось. Потом вдоль предплечий проявились тонкие красноватые линии, будто кожа просвечивала над нагретой проволокой.

— Удар, — приказал поручик.

Матрос шагнул к столбу.

Кулак прошёл коротко, без замаха. Столб толщиной с бедро дёрнулся. Канат лопнул, под ним древесина вмялась и пошла продольной трещиной.

Андрей посмотрел на ноги Дробышева. Каблук ушёл в землю на два пальца. После удара матрос медленно разжал кулак. Костяшки были целы, но рука дрожала.

— Ещё? — спросил Верещагин.

— Не надо, — сказал Андрей.

Поручик поднял бровь.

— Почему?

— Правое плечо опустилось. Мышцу забило. Второй удар будет слабее или порвёт связку.

Дробышев покосился на него.