Многоликий странник - Кирилл Шатилов

объяснять жёлтому. Тот нахмурился и опустил голову. Заговорил, не поднимала глаз. Толмач переводил, подыскивая правильные слова: – Ахим знает, что у наших князей была распря. Распря продолжается и поныне. Не все хотели идти на вас. Кто-то ждал конца зимы. Кто-то вообще говорил, что не надо войны. Что вы нам сами всё отдадите. Как вы называете свой град?

– Называем что?

– Ну, место, где живёте. За стенами.

– И за стенами, и перед стенами, и в замке – всё это зовется Вайла’тун. Странно, что вы…

– Живград. Мы называем его Живград. Его строили наши деды и деды наших дедов.

– Ну, свою избу, положим, я клал сам, – гордо возразил Рой Стивол. Гордиться было чем – изба получилась на славу.

– Да, дома – это хорошо, – поспешил согласиться старичок, кажется, не уловив до конца намёка. – Наши деды строили замок. И то, что под замком. То, что повсюду. Ты знаешь подземелье?

– Слышал.

– Очень правильно. Подземелье большое. Ведёт много куда. И наши князья мнят, что оно нашим осталось. Одни сказали, давайте говорить. Другие сказали, мы придём и возьмём. Человрат снился Ахиму последний раз, когда так было. Потом не получилось и у нас, и у вас. Зло победило. Мы это понимаем.

– Вы враждуете сами с собой?

– Как и вы. Глупые люди есть всюду. Но есть и хитрые. Которые нас столкнули, которые забирают и нашу, и вашу кровь, и которые есть и у вабонов, и у венедда.

– Венедда, стало быть, это вы?

– Это мы. Есть ещё другие, я не знаю, как точно вы их называете, но они для вас чужие, живут в лесу.

– Шеважа, дикари.

– И среди них тоже есть наши враги.

– Ещё бы!

– Нет, ты не видишь смысл, – насупился толмач. – Враги не они, а у них. В них. Ты знаешь цветок, тот, что с колючками.

– Роза?

– Неважно. Ты можешь любоваться его цветом, можешь нюхать приятный запах, но если захочешь сорвать, тебе будет больно. Потому что колючки. Считай, те, о ком мы говорим, это такие колючки. Большой нос, как у птицы. Большие темные глаза. Чёрные волосы. Иногда рыжие.

– Шеважа.

– Дослушай! Чтобы тебе всё объяснить, нужно долго говорить. Не все мы одинаковые. Не по лицу, это понятно, но по нутру. Ты видел людей, которые не чувствуют ничего?

– В смысле?

– Ни радость, ни печаль, ни жалость, ни добро. Только страх и желания. Долго жить, больше иметь. Богатство. Власть. Только себе. Ничего – другим. И потому они всегда боятся. Не получить, что хотят. Или потерять, когда имеют. Видел таких? – Старичок умолк, выжидая.

Рой Стивол задумался. Сперва ему вспомнился трусливый сосед, который вечно канючил по любому поводу и без. То его донимали сны о шеважа, сжигавшие его избу. То снег, не прекращавшийся всю ночь, мог, по его мнению, провалить крышу сарая, где у него обитала всякая нужная живность. В другой раз он пенял на ана’хабана, потребовавшего слишком большой гафол. Но при этом про его возмущение знали лишь соседи, поскольку гнева ана’хабанов он боялся еще больше наступления зимы и происков шеважа. Он был примером совершенного труса, это да, однако Рой Стивол так же вспомнил случай, когда у соседа заболели и стали один за другим умирать ушастые кролики, как тот мучился, не находил себе места от горя, пытался их выхаживать и лил слёзы после каждой утраты. В тот момент он, казалось, он готов был наброситься с кулаками на каждого, кто не разделял его беды. Рой Стивол собственными ушами слышал, как он на всю улицу очень далеко посылает ана’хабана, зашедшего за оброком, хотя соседу не с чего было платить, поскольку он бросил торговать и всё время проводил с кроликами. Когда болезнь отступила так же внезапно, как началась, он, с одной стороны, обрадовался, но с другой снова поджал хвост и, говорят, расплатился с ана’хабаном сторицей, лишь бы тот не держал на него зла. Нет, в отсутствии чувств его никак нельзя было упрекнуть.

Зато, что касается тех же ана’хабанов или, точнее, фра’ниманов, то в большинстве случаев, да, они обирали своих же собратьев без малейшего зазрения совести, можно сказать, безчувственно, даже с удовольствием, особенно тех, что победнее, имея при себе удобное тому объяснение, мол, они вынуждены быть честными и таким образом выполнять своё предназначение. Нельзя сказать, чтобы все они подпадали под перечисленные старичком внешние признаки, но если призадуматься, действительно, многие, так или иначе, смахивали на птиц, причём хищных. Будучи свером, Рой Стивол был, к счастью, освобождён от гафола, но местного фра’нимана он исправно встречал в одно и то же время, иногда кивал, иногда делал вид, будто не замечает, но при этом всякий раз называл про себя «падальщиком». Кстати, когда сосед в припадке жалости к себе и своим кроликам накричал на него, вид у фра’нимана был весьма испуганным.

– Видел, – ответил он уверенно.

– Они – другие. Не нашего замеса. Не нашей крови. Не от мира сего.

Жёлтый прервал старичка и что-то сказал ему.

– Человрат спрашивает, знаешь ли ты историю Сотворения?

– Сотворения чего? Вайла’туна?

– Не чего, а кого. Нас всех, людей.

– Мы были всегда.

– Значит, не знаешь… – Старичок переговорил о чем-то с жёлтым и продолжал: – Тебе знакомо такое название – «Сид’э»? Это одна очень старая рукопись.

– Кажется, не слышал, – признался Рой Стивол.

– Как мне известно, она есть и у вас. На вашем языке это будет нечто вроде «Река времени».

– А, про «Реку времени» знаю, конечно! Там рассказывается про наших героев, самых великих. – Ему вспомнилось лицо Скакуна, и он прикусил язык. – И что?

– Там не только о героях говорится. У нас их вообще не знают. Они ваши. У нас – другое. Но начало одинаковое.

Рою Стиволу показалось, что старичок вот-вот начнёт по памяти читать нараспев древние предания, как когда-то любил делать по вечерам его дед Маккус, однако жёлтый поднял руку, призывая прислушаться. Снаружи доносился лишь гул голосов да потрескивание наледи на стенках шатра под порывами ветра.

– До героев, задолго до героев, были боги. Они были подобны нам, но могли гораздо больше. И эти боги создали нас. А потом один из них, самый злой и коварный, сотворил ещё людей. Только он спешил, потому что делал это тайком, и не использовал некоторых составных частей, которые использовали боги, когда трудились сообща. Поэтому у его творений нету совести и добрых чувств. У него было слабое воображение, так что он просто соединил птицу с ящерицей, и поэтому у его творений