Фантастика 2026-72 - Даниил Сергеевич Калинин

— жадно и весело, с каждым ядром, утаскивая в ад по связке грешных душ. Но и монголы были не дураки — понимали, откуда угроза. И принялись заливать стрелами раскаты, на коих пушчонки стояли.

По счастью, никого не убили (пушкарь — человек редкий, а потому бесценный), но поранили уже с десятка два. Начала пальба потихоньку стихать. Тут-то с хрустом и скрипом к стенам Кремля поползли тараны. Бурни-хан все эти дни старательно готовился: его люди сколотили шесть подвижных крепких навесов, к которым подвязали по связке стволов. И вот эти развалюхи медленно двинулись к Кремлю: к обоим его воротам и к стенам, где имелись достаточно ровные проходы.

— Артиллерии — огонь по таранам! — сразу же отдал приказ Патрик Гордон.

Вестовые помчались к стенам и башням, пушкари завозились. Только и конница нехристей на пушкарские раскаты озлилась ещё более. Всадники обстреливали их нещадно, даже стали поближе подбираться, дабы не дать мастерам огненного боя и головы поднять. Кое-где ловкие командиры уличили миг и подняли своих стрелков над стенами. То тут, то там раздавались залпы — и десятки зазевавшихся чахарцев валились с коней. Раненые животные принялись метаться, опрокидывая соседей. Пользуясь сумятицей, пушкари начали палить по таранам, но и сами стали ловить стрелы и ложиться один за другим.

Тревожнее всего были те из таранов, что ползли к воротам. Устинка Перепёла приметил, что одна пушка, нацеленная на такой таран, совсем стихла — и самовольно метнулся к башенке. Там, на раскате всё было утыкано стрелами так, что ногу поставит негде. Из девяти человек кое-как шевелились лишь трое. Людолов плюхнулся на пузо и подполз к горячему стволу.

— Кажи, делать что? — рявкнул он в ухо тяжело дышащему пушкарю.

— Ташшы её назад, — устало пробормотал вислоусый мужик, с трудом перебивая шум сечи.

— Доколь?

— Чтоб до жерла мог дотянуться…

Перепёла сел на зад, ухватился за край рамы и потянул тяжеленную пушку на себя. Стрелы свистели песню смерти, но пока слишком высоко. Кряхтя и натужась, он таки вытянул ее и поворотился к пушкарю.

— Теперича банник бери, макни яво в тоем ведре и прочисть ствол…

С мокрым банником людолов улёгся вдоль пушки и принялся шуровать палкой туда-сюда. Над раскатом торчали только его руки, но и тут Устинке до ледяного хлада в брюхе казалось, что нехристи выцеливают их и шлют свои стрелы. Руки мелко дрожали.

— Снаряжай теперя… — вислоусый лежал, уже не открывая глаз. — Вона, ящики. Картуз, пыж… ядрышко.

Перепёла пальбе из пищали был выучен знатно, так что закон стрельбы понимал. Снарядил ствол, закатил ядрышко, прибил для верности банником. Теперь надо пушку взад вернуть. Развалившись на раскате, людолов всем весом принялся давить на колоду… Но чёртова пушка не хотела двигаться!

— Сатанинское отродье! — выругался Перепёла, чуя на щеках слёзы бессилия. — Эй, пушкарь! Сможешь подмочь?

Обернулся: вислоусый уронил голову на бок. На шее его ещё билась жилка, но в помощники он уже не годился.

— Так твою растак! — заорал в ярости Перепёла, поднялся на ноги и, стараясь прятать тело за стволом, приподнял край колоды. Надрывая спину, он грудью и брюхом толкнул пушку вперёд. Та поначалу строптивилась, но затем дёрнулась и встала на место.

— Съела, паскуда! — радостно заорал Устинка и хлопнул ствол по тяжёлому крупу.

И в тот же миг рухнул на доски, так как едва не словил враз три стрелы. Переведя дух, выглянул наружу — и завыл. Покуда он тут с пушкой корячился, монголы-черти уже продвинули таран, и тот сошёл с линии выстрела. Надо вправо поворотить!

— Да ты ж тварина! — Перепёла перекатился вправо и принялся давить плечом; однако паскудная колода вообще не хотела двигаться!

Людолов, матерясь на чём свет стоит, пихал пушку и так и этак — да всё без толку. Вдруг откуда-то из-за спины появились две здоровенные руки, и рублёные пальцы впились в тёсаную доску.

— Щас сладим! — прогудело, как из бочки.

Перепёла поднял взгляд и увидел над собой молоденького, но дюжего (как и вся царевичева сотня) преображенца. На груди — еще немятый и блескучий нагрудник, на башке — странный шелом с двумя козырьками по бокам. Щёки — алые, как у девицы, бородка жидкая и пушистая, но силища в руках небывалая! Воин согнулся, как в земном поклоне, закряхтел от натуги — и колода пошла!

— Харош! — заорал радостно людолов, приметив, что ствол пушки снова нацелился на еле ползущий навес.

Детина с довольным видом разогнулся, потирая поясницу.

— Вишь, черноросс, сла…

Чёрная толстая стрела прошила его крепкую шею. Не успел почти мёртвый преображенец осесть на раскат, как ещё три стрелы впились в его лицо, плечо, а парочка сломалась о цельную пластину нагрудника. Детина выдохнул с изумлённым взглядом. И больше уже не вдохнул.

Перепёла охнул. Но тут же сжал кулаки, отпихнул от пушки тяжёлое тело преображенца — и замер.

— А дале-то как?..

— Сыпь затравку…

В дальнем углу раската лежал мелкий пушкарь. Пушкарёнок совсем. Безусый. Мятые гусиные перья стрелы цветком распустились над его грудиной, так что людолов думал, что парнишка мёртв. Но ошибся.

— Вона… — пушкарёнок пальцем тыкал в мешочек с порохом. Он не говорил, а шипел, каждое слово заканчивалось свистом. — Ткни пробойником… в дырку… Картуз пробить потре… И сыпь затравку…

В горле раненого забулькало, он задёргался и в каком-то исступлении сквозь кровавую мокроту выкрикнул:

— Пли!..

Нельзя сидеть! Таран неумолимо движется, ещё вдох-другой и тварина вновь уйдёт! А подвинуть пушку теперь точно некому. Нельзя! Но у Перепёлы руки опустились. Он упал головой на тёплый ствол и зажмурился. Хоть бы, нашла уже и ево стрела монгольская!

«Пли!».

Подскочив на месте, Устинка выворотил из чьих-то мёртвых пальцев пробойник, проткнул им заряд через запальное отверстие, а опосля от души насыпал сверху затравочного пороху. Пальник он уже давно приметил. Красивый, с литыми бронзовыми ушками, на кои был намотан тлеющий фитиль. Лёжа на досках раската, подтянул его к себе и сунул алой пипочкой фитиля прям в горку пороховой мякоти.

Пушка грохнула, подпрыгнула, обдала раскат вонючим облаком дыма. Перепёле вдарило по ушам, он закашлялся от вони и без сил упал на спину. Лишь, когда серость над головой сменилась густо-синим небом, заставил себя перевалиться на пузо и осторожно приподнялся на локтях.

Его единственное ядро не пропало зазря. Оно легко пробило крышу, а затем подломило