Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

И побежала прочь, пока Цеп отвлекал карьеров на себя, пока ещё было куда бежать, пока этот мир окончательно не захлопнулся. Позади раздались крики, рёв, а через некоторое время — пушечный выстрел. Звук разорвал воздух, обозначая ещё одну смерть, но Китнисс не знала — чью. И не хотела знать.

Китнисс не оглянулась.

Она бежала до тех пор, пока ноги не отказали, пока мышцы не начали гореть огнём, пока в лёгких не закончился воздух, пока мир не сузился до тупой необходимости сделать ещё один шаг. Она бежала, спотыкаясь, задыхаясь, пока не нашла тихую, скрытую поляну, усеянную белыми полевыми цветами — странно мирную, почти нереальную среди всей этой жестокости.

Там она опустилась на колени и положила Руту на траву. Аккуратно, бережно, как будто та всё ещё могла почувствовать прикосновение. Руки не слушались. Они тряслись, покрытые кровью — чужой, тёплой, липкой. Китнисс смотрела на них, не в силах пошевелиться, не в силах понять, что делать дальше. Они казались ей не своими — просто инструментами, совершившими что-то необратимое.

Похорони её. Ты должна похоронить её.

Мысль была простой, жёсткой, не допускающей споров. Она нашла плоский камень, начала копать. Земля была мягкой, поддавалась легко, но руки были слабыми, истощёнными бегом и шоком. Каждый удар отдавался в плечах тупой болью. Пальцы содрались, ногти сломались, но она продолжала — методично, упрямо, без остановки, пока не выкопала неглубокую, но достаточную могилу. Потом взяла палку и продолжила, расширяя яму, делая её ровнее, аккуратнее, как будто от этого зависело что-то важное.

Когда всё было готово, она осторожно, с нежностью, которой не ожидала от себя, подняла Руту и опустила в могилу. Поправила волосы, убрав прядь с лица, сложила руки на груди — так, как видела когда-то у погибших в Дистрикте.

Рядом положила горсть белых цветов — тех самых, на которые Рута смотрела с таким интересом ещё вчера.

Вчера. Всего вчера она была жива. На ветке над могилой сидела сойка-пересмешница — искусственный, созданный гейм-мейкерами гибрид, но всё равно красивый. Его металлические перья тихо поблёскивали в закатном свете. Он наклонил голову, наблюдая, как будто был настоящим.

Китнисс вспомнила знак Руты — четыре ноты, которыми девочка здоровалась и прощалась. Простую, грустную мелодию, понятную без слов. Она издала тихий, мелодичный свист.

Сойка подхватила мелодию, повторила, разнося по лесу. Звук был чистым, ясным, слишком красивым для этого места. Другие птицы откликнулись, подхватывая песню, и на мгновение весь лес звучал похоронным гимном — не для зрителей, не для Капитолия, а только для одной маленькой девочки.

Китнисс засыпала могилу землёй — медленно, аккуратно, будто боялась причинить боль даже теперь. Положила сверху плоский камень, прижав его ладонями, словно закрепляя обещание. Потом встала на колени, глядя на свежий холмик.

Я не позволю забыть тебя, Рута.

В груди что-то кристаллизовалось — ярость, боль, решимость. Всё сплавилось в единое целое, твёрдое и холодное, как сталь. Это больше не было хаосом эмоций — это стало целью.

Я не позволю им выиграть. Карьеры. Капитолий. Все, кто это устроил. За тебя. За Прим. Я буду сражаться. И если смогу… я выиграю не для себя. Для того, чтобы твоя смерть не была напрасной.

Она подняла глаза в небо, туда, где, она знала, летали камеры. Где зрители Капитолия сейчас смотрели на неё, оценивали, судили.

Пусть смотрят. Пусть видят.

Она больше не была испуганной девочкой из Двенадцатого. Она была охотницей. И у неё теперь была цель. Китнисс встала, вытерла грязные, окровавленные руки о бёдра. Подняла лук, проверила тетиву — коротким, привычным движением. Лицо стало каменным, глаза — холодными.

Она развернулась и пошла прочь из поляны, не оглядываясь.

***Тем временем, в Центре управления

Сенека Крейн сидел за центральной консолью, положив локти на холодное стекло стола. Перед ним медленно вращалась голограмма арены — зелёно-золотая, почти красивая в своей искусственности. Лес, ручьи, перепады высот, погодные узлы. Всё — система. Всё — под контролем.

— Начинаем фазу смещения, — сказал он ровно.

Никто не переспросил. В Центре управления уже привыкли: если Сенека говорил «начинаем», это означало, что решение принято задолго до того, как было произнесено вслух.

Первым на очереди шёл пожар.

На голограмме загорелся сектор — тонкая оранжевая линия, которая медленно расползалась, как живое существо. Не вспышка, не катастрофа. Управляемое горение. Ветер скорректирован на полградуса, влажность снижена ровно настолько, чтобы пламя не вышло из-под контроля.

— Отсекаем пути отхода, — прокомментировал техник. — Оставляем коридор.

— Не слишком узкий, — уточнил Сенека. — Они должны чувствовать давление, но не панику.

Он смотрел на экран с изображением Китнисс и Руты — две фигуры, бегущие вдоль ручья. Китнисс уже поняла. Это было видно по тому, как изменился её шаг, как она начала выбирать маршрут не инстинктивно, а вынужденно.

— Она хороша, — заметил кто-то сбоку.

Пожар сделал своё дело. Девочки ушли туда, куда нужно.

На следующий цикл он одобрил туман.

— Контактный яд, — сказал он, глядя, как на карте появляется серебристое марево. — Красивый. Пусть зрители затаят дыхание.

— Обход возможен, — заметил аналитик.

— Именно, — кивнул Сенека. — Но обход — это потеря времени. И ещё один шаг к центру.

Он наблюдал, как Китнисс останавливается, как Рута инстинктивно тянет её назад. Камера поймала их лица крупным планом: страх, сосредоточенность, доверие. Идеальная пара для аудитории.

— Дайте им почувствовать себя умными, — сказал Сенека. — Пусть думают, что перехитрили нас.

Когда туман остался позади, в ход пошли муравьи. Голограмма ожила — чёрный, блестящий поток, пересекающий предполагаемый маршрут. Джобберджеки. Агрессивные, быстрые, безошибочные.

— Это уже жестоко, — тихо произнёс кто-то.

Сенека не ответил сразу. Он смотрел, как Китнисс замирает, как медленно поднимает руку, останавливая Руту. Как выбирает обход — снова в нужную сторону.

— Жёстоко — это оставлять наших зрителей без зрелища, — сказал он наконец. — А сейчас им не всё равно.

Центр арены подсветился на голограмме мягким красным. Территория карьеров. Рог Изобилия — уже пустой, но всё ещё символический центр притяжения.

— Встреча неизбежна, — подвёл итог Сенека. — Вопрос только — как она будет выглядеть.

Он откинулся на спинку кресла, когда камеры вывели изображение карьеров: уверенные, вооружённые, смеющиеся. Контраст был выверен до мелочей. Хищники и добыча. Сила и уязвимость.

А потом в кадре появилась девушка из Восьмого.

Сенека не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Он смотрел внимательно, почти изучающе, как стрела входит в спину, как тело падает, как реакция Китнисс запаздывает на долю секунды — ровно настолько, чтобы зритель успел осознать происходящее.

— Вот она, — сказал он негромко. — Точка невозврата.

Когда девочки себя