Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

Она бросилась вперёд, заслоняя Китнисс собой — без крика, без колебаний, так, словно это было единственно возможное решение. Копьё вошло ей в середину груди со страшным, мокрым звуком. Звук был не громким, но таким осязаемым, что Китнисс показалось — его можно потрогать руками. Удар сбил Руту с ног, но она не упала сразу, перед этим пролетев полметра от полученной инерции.

Время остановилось.

Рута лежала на спине, глядя вниз на древко, торчащее из её тела. Кровь быстро темнела на ткани, пропитывая её, капая на траву. Её губы беззвучно шевельнулись — не слово, не крик, скорее вздох, попытка что-то сказать, что уже невозможно было произнести.

Потом она подняла глаза на Китнисс. В них не было упрёка. Не было страха. Только удивление — тихое, детское, словно она сама не до конца понимала, что происходит. И прощание.

— Нет, — прошептала Китнисс, замирая. Голос сорвался, прозвучал глухо, как будто принадлежал не ей. — Нет, нет, нет…

Рута улыбнулась — слабо, печально — и упала на бок. Её тело стало сразу каким-то слишком неподвижным, слишком лёгким, будто жизнь вышла из него вместе с этим последним движением. Мир сузился до точки.

Китнисс не слышала смеха карьеров. Не слышала их шагов, приближающихся, чтобы добить. Не слышала ничего, кроме тишины — оглушающей, всепоглощающей тишины, в которой только что умерла ещё одна невинная девочка. Эта тишина давила на виски, на грудь, лишала воздуха, делала невозможным любой звук.

В груди вспыхнуло что-то чёрное, горячее, нестерпимое. Ярость. Ненависть. Боль, такая острая, что невозможно дышать. Она разрывала изнутри, обжигала, требовала выхода, требовала крови. Они убили её. Они убили Руту.

За что?

Китнисс не успела даже поднять лук. Руки не слушались, тело было парализовано этим мгновением, этим осознанием.

Из-за деревьев, как разъярённый зверь, вырвался Цеп.

Тяжёлые шаги. Не бег, не спешка — наступление. Земля под ногами глухо отзывалась, сухие ветки ломались с таким треском, будто кто-то шёл, не считаясь ни с чем, кроме цели. Китнисс ещё не видела его, но ощутила — как ощущают приближение грозы по давлению в воздухе. Потом раздался рёв.

Не крик. Не боевой возглас. Это был звук, вырвавшийся из самой глубины груди — сырой, надорванный, полный такого отчаяния, что он не нуждался в словах. Рёв человека, который только что потерял всё. Цеп вылетел из чащи, как вырванный с корнем дуб.

Он был огромным — шире любого из карьеров, выше, тяжелее. Плечи напряжены, мышцы вздуты, будто под кожей перекатывались живые канаты. Лицо — искажённое, перекошенное болью и яростью, глаза налиты кровью. Он не видел арену. Не видел Игр. Он видел Руту.

Копьё. Кровь. Маленькое тело на траве. В этот миг что-то в нём окончательно сломалось.

Глиммер среагировала первой из карьеров — инстинкт, выучка. Она дёрнула тетиву, пальцы привычно легли на стрелу. Но это был её последний рефлекс. Сначала в руку попала стрела от Китнисс, а следом, Цеп оказался уже на ближней дистанции.

Его рука сомкнулась на её горле. Не сдавила сразу — зафиксировала. Подняла. Глиммер задергалась, ноги беспомощно болтались в воздухе, лук выпал из рук, ударился о камень. Она попыталась закричать, но изо рта вырвался только сиплый, прерывистый звук. Глаза расширились — в них не было больше уверенности. Только внезапное, оглушающее понимание.

Цеп смотрел на неё одну секунду. В этой секунде было всё: Рута, поле, смех Капитолия, кровь, несправедливость. Потом он развернулся и ударил. Не бросил — именно ударил, вложив в движение всю массу тела, всю ярость, весь накопленный за жизнь гнев. Череп Глиммер встретился с валуном с влажным, окончательным хрустом. Звук был таким, что у Китнисс сжалось горло. Тело обмякло мгновенно — без судорог, без сопротивления. Цеп отпустил руку, и мёртвая девочка рухнула на землю, как мешок с песком. Тишина длилась долю секунды.

Клов отступила на шаг, нож в её руке дрогнул. Сет выругался — коротко, зло, уже понимая, что ситуация вышла из-под контроля. Ника развернулась и побежала, не оглядываясь.

— Отступаем! — выкрикнула Клов, но её голос прозвучал фальшиво, почти истерично.

Цеп ринулся вперёд. Сет успел поднять топор, сталь встретилась со сталью, искры брызнули в стороны. Удар Цепа был настолько мощным, что Сета отбросило на несколько шагов назад. Тот едва устоял на ногах, лицо исказилось — не от боли, а от шока. Он привык быть охотником. Сейчас он впервые понял, что стал добычей.

Цеп бил без тактики, без расчёта — но не без смысла. Каждый удар был направлен, каждый шаг — уверенный. Он не махал оружием, он ломал пространство вокруг себя. Земля разрывалась под ногами, листья взлетали в воздух. Его дыхание было тяжёлым, рваным, но он не замедлялся. Клов метнулась в сторону, пытаясь зайти с фланга, но замерла, увидев выражение его лица.

Цеп больше не боялся умереть. А значит — был смертельно опасен.

Именно в этот хаос, в эту секунду, когда карьеры были заняты им, когда вся их ярость и внимание были прикованы к одному человеку, Китнисс получила свой единственный шанс. Она осознала, что Цеп не идет драться — он идет умирать, стараясь забрать как можно больше людей с собой. Ее шанс был хрупким, кратким, зависящим от хаоса, который Цеп устроил позади, и от того, сколько секунд у неё ещё есть, прежде чем карьеры опомнятся. Она рванулась к Руте, упала на колени рядом, больно ударившись о землю, не чувствуя этого удара вовсе.

Я не могу ее бросить здесь.

Руки дрожали так сильно, что едва слушались. Пальцы скользили, не желая сжиматься, будто тело отказывалось принимать происходящее. Она схватилась за древко копья, дёрнула — резко, отчаянно, вложив в движение всё, что у неё осталось. Оно не вышло сразу. Зацепилось за рёбра.

Китнисс почувствовала это сопротивление — глухое, мерзкое, как будто оружие не хотело отпускать плоть. В горле встал ком. Она стиснула зубы так, что челюсть свело болью, дёрнула сильнее, вложив в это движение крик, который не смог вырваться наружу, и копьё наконец вышло с мерзким звуком, который преследовал бы её ещё долго.

Кровь хлынула из раны, тёмная, густая, горячая, мгновенно пропитывая ткань и землю под телом Руты.

— Прости, — прошептала Китнисс, и слёз не было, только пустота. Слова выходили глухо, безжизненно, словно не имели больше смысла. — Прости, прости, прости…

Она подхватила тело Руты — такое лёгкое, почти невесомое — прижала к груди. Оно было слишком неподвижным, слишком холодным для живого.