Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

В Центре снова заработали клавиши, зашуршали данные. История перестраивалась на ходу. Сенека Крейн смотрел на экраны и видел не смерть Сета — он видел, как Игры становятся отдельной историей, новой и неповторимой.

*** Вечер того же дня, шоу Цезаря Фликерманна

Студия «Голодных игр» сияла так, словно сама была отдельной ареной — безопасной, вычищенной от грязи и крови, но построенной на них. Тёплый свет лился сверху каскадами, мягкими волнами омывая полированный металл декораций, стеклянные панели, расписанные сценами из прошлых Игр, и лица зрителей, собравшихся в зале. Здесь не было ни леса, ни дыма от пожаров, ни криков умирающих — только блеск, комфорт кожаных кресел и то опьяняющее ощущение причастности к чему-то великому, что заставляло граждан Капитолия возвращаться сюда снова и снова.

В центре студии, словно паук в центре идеально сплетённой паутины, в кресле-трансформере, больше похожем на трон древнего императора, восседал Цезарь Фликерман. Его костюм цвета глубокого индиго переливался при каждом движении тысячами оттенков — от почти чёрного до яркого сапфирового, — словно был соткан не из ткани, а из жидкого света. Волосы были уложены с той безупречной точностью, которой добиваются лучшие стилисты Капитолия, каждая прядь лежала на своём месте. Улыбка — выверенная, отрепетированная перед зеркалом тысячу раз, привычная как дыхание. Но сегодня он не спешил улыбаться. Сегодня требовалась другая маска.

Рядом с ним, на возвышении, расположилась панель экспертов: отставной гейм-мейкер с лицом, напоминающим выдубленную кожу, его руки были аккуратно сложены на коленях, пальцы переплетены с той неподвижностью, которая выдавала годы практики контроля; психолог из Института поведенческих наук — женщина средних лет с холодным, аналитическим взглядом, в котором не было ни капли сочувствия, только профессиональное любопытство; и светская львица, чьё имя мало кто помнил, но чей голос был знаком каждому — она сверкала украшениями, которые стоили больше, чем годовой доход целого квартала в любом из округов, и нетерпением, которое она едва сдерживала. Все они ждали сигнала.

Цезарь поднял руку — изящный, плавный жест, достойный дирижёра перед оркестром, — и студия мгновенно стихла. Сотни человек, наполнявших зал, замерли, затаив дыхание. Даже шелест дорогих тканей прекратился.

— Граждане Капитолия, — произнёс он негромко, но его голос, усиленный невидимыми микрофонами, заполнил пространство, проник в каждый угол. Он смотрел прямо в главную камеру, словно лично в глаза каждому из миллионов зрителей по всей Панеме. — Сегодняшний день на арене переписал все наши ожидания. Без исключений. — Пауза, отмеренная с хирургической точностью. — Давайте разберёмся, как это произошло, и зайдем издалека, с событий первого дня.

Голографический экран за его спиной ожил, вспыхнув синим сиянием, которое постепенно оформилось в знакомые образы. Кровавая баня у Рога Изобилия развернулась перед зрителями — но не в хаотичном, привычном монтаже, к которому все привыкли за годы Игр, а в замедленной, почти учебной съёмке. Каждое движение было растянуто, расчленено на составляющие. Кадры смерти Кэто и Марвела прокручивались снова и снова, с разных ракурсов, с увеличением на критические моменты.

Цезарь не повышал голос. Не нужно было. Он комментировал происходящее тоном судмедэксперта, изучающего место преступления — отстранённо, методично, почти научно.

— Обратите внимание, — сказал он, и голограмма послушно подчеркнула траектории движений Пита светящимися линиями — красными для атак, синими для защиты, золотыми для перемещений. — Здесь нет ни грамма паники. Ни одного лишнего шага. Ни единого необдуманного движения. — Его палец проследил путь Пита через хаос боя. — Удар. Перемещение. Поворот корпуса. Всё — по линии. По геометрии. По законам физики, которые он, кажется, понимает интуитивно.

Кадр застыл на моменте, где Пит уходил от замаха Кэто — массивный меч проходил в миллиметрах от его лица, но Пит уже двигался, его тело изгибалось с грацией, которая не должна была принадлежать подростку из угольного округа.

— Как будто он знал, — продолжил Цезарь мягко, почти задумчиво, — куда переместится лезвие ещё до того, как оно двинулось. Предвидение? Интуиция? Или что-то ещё?

Отставной гейм-мейкер медленно покачал головой, его морщинистое лицо выражало смесь изумления и беспокойства.

— За сорок лет работы в системе Игр, — признался он, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, — я не видел ничего подобного. Это не ярость берсерка. Не спортивная подготовка. Не уличная драка на выживание. Это… — он подбирал слова, — система. Методология. Боевое искусство, доведённое до совершенства. Но такой системы нет ни в одной программе подготовки карьерок. Ни в Первом, ни во Втором округе. Нигде.

Психолог подалась вперёд, её острый взгляд был прикован к застывшему изображению лица Пита.

— Меня тревожит другое, — сказала она, и в её голосе зазвучала профессиональная озабоченность. — Полное отсутствие аффекта в момент убийства. Ни всплеска адреналина, ни расширения зрачков, ни микровыражений лица, которые обычно сопровождают экстремальное насилие. — Она постучала пальцем по подлокотнику. — Это либо признак глубоко травмированной, диссоциированной психики, способной отключать эмоции как выключатель… либо невероятная, нечеловеческая дисциплина, выработанная годами тренировок.

Светская львица рассмеялась — звонко, восторженно, хлопнув в ладони, украшенные кольцами.

— Но разве не в этом вся прелесть? — воскликнула она, её глаза блестели от возбуждения. — Он дикий! Неприрученный, словно зверь из древних лесов. И при этом элегантный, как танцор. Опасный, как гадюка. Я обожаю это! Обожаю загадку!

Цезарь улыбнулся — на этот раз тонко, почти задумчиво, улыбкой человека, который знает больше, чем говорит.

— Кто он? — спросил он, и его голос стал тише, интимнее, словно он делился секретом. Он обращался уже не к экспертам, а к залу, к камерам, к миллионам экранов по всей Панеме. — Тихий мальчик-пекарь из Дистрикта Двенадцать. Тот, кто украшал торты и месил тесто. Оказавшийся самым смертоносным существом на арене. — Пауза. — Загадка, завернутая в тайну. И мы будем следить за её разгадкой… с замиранием сердца.

Тон изменился почти незаметно — как меняется освещение в театре перед трагической сценой, когда яркий свет уступает место полумраку. Голограмма потускнела, стала мягче.

На экране появилась Рута.

Маленькая фигурка с тёмной кожей и огромными карими глазами. Кадры были подобраны с ювелирной тщательностью режиссёра, знающего своё дело: её осторожные жесты, когда она прячется в ветвях; её внимательный, настороженный взгляд, отслеживающий каждое движение внизу; её маленькая рука, тянущаяся к Китнисс, доверчиво, без страха. Ни одного крика. Ни одного резкого движения. Только хрупкая, птичья грация двенадцатилетней девочки, которая не должна была находиться здесь.

— Она не могла говорить, — сказал Цезарь, и в его голосе зазвучала мягкая, тщательно отрепетированная печаль — не фальшивая, но и не совсем настоящая, балансирующая на грани. —