Степные ястребы - Джек из тени

Головной танк, тот, что шёл в центре, развернул свою башню. Я видел, как дёрнулся ствол его орудия. А потом грянул выстрел. Снаряд, пролетев несколько сотен метров, врезался в группу эльфийской кавалерии на ящерах, выпущенная для поддержки прорыва. Взрыв был не очень мощным, но эффект превзошёл все ожидания. Теперь все тёмные смотрели на новую угрозу, на стройные коробки войск герцога.

А следом заговорили пулемёты, два других танка, приблизившись на расстояние уверенного выстрела, открыли огонь из башенных и курсовых пулемётов. Яростный непрерывный треск, который слился в единый, разрывающий уши гул. Я видел, как пули, словно невидимая коса, выкашивают ряды эльфийской пехоты. Они падали сначала десятками, затем сотнями. Лёгкие доспехи не давали никакой защиты от свинцового ливня.

Тёмные эльфы, зажатые между моими орками с одной стороны и стальной стеной подкрепления из герцогства и танков с другой, окончательно сломались. Они бросали оружие, пытались бежать, но бежать было некуда.

Я опустил трубу, руки мелко дрожали, но уже не от напряжения, а от осознания. Это был триумф, коренной перелом в этой войне. И дело было не в танках и не в гвардейцах. Герцог Ульрих, осторожный и хитрый политик, сделал свою ставку. После того, как я подавил мятеж в его столице, после того как публично на глазах у всего города, подтвердил свою вассальную присягу, он поставил на меня всё. Отдал мне свои войска и показал всем, и моим врагам, и моим союзникам, и мне самому, что отныне я не просто наёмник, или варварский вождь. Я стал правой рукой верховного правителя.

И от этой мысли на душе было одновременно и горько, и как-то пугающе спокойно. Надежда… да, я определённо чувствовал её прилив. Но это была не радостная, светлая надежда на скорую победу. Скорее надежда солдата, которому только что выдали новое, более мощное оружие. Оружие, которым придётся убивать ещё больше. И умирать, возможно, ещё страшнее.

* * *

Когда последние очаги сопротивления были подавлены, и поле боя затихло, уступив место стонам раненых и карканью ворон, которые уже слетались на свой кровавый пир, на Каменный Круг опустилась странная, оглушающая тишина. А потом она взорвалась тысяч орочьих глоток. Это был рёв триумфа, первобытный, всепоглощающий, идущий из самых глубин их диких душ. Орки, вымазанные в своей и чужой крови, с безумным блеском в глазах, вскакивали на брустверы, на тела убитых врагов, на простреленных чудовищ и, потрясая в воздухе оружием, орали. Орали до хрипоты, до срывающихся связок, выплёскивая всё напряжение боя, ужас потерь, ярость и пьянящее чувство победы.

Новая орочья столица, их земля обетованная, которую они защищали с отчаянием обречённых, выстояла. Вечером начался пир, какой могут устроить только орки. На центральной площади, прямо среди ещё не убранных до конца трупов и обломков, зажгли огромные костры. На вертелах, сколоченных на скорую руку, жарились туши гигантских степных быков, которых пригнали из тыла. Брунгильда заранее привезла подземелий Кхарн-Дума, в честь победы, разумеется, сотни бочек с пивом и элем, для чего выделили целых три баржи, за что я долго и вдумчиво на неё смотрел. Ответ был чисто женский, чего я совершенно не ожидал от суровой любительницы стали, гномка невинно хлопала глазами, прикинувшись дурочкой. И началось…

Это было варварское, языческое действо на костях врагов. Орки пили прямо из бочек, черпая пиво шлемами, передавая их по кругу. Они ели огромное, сочащееся жиром и кровью мясо, отрывая его куски руками и запихивая в рот. Орали песни, хриплые, гортанные, без рифмы и склада, песни о битве, о героях, о крови и славе. Они плясали вокруг костров, и их тени, огромные и уродливые, метались по стенам бастионов, как духи древних воинов.

Я сидел чуть поодаль, на развалинах стены одного из фортов, и молча наблюдал за этим. Рядом со мной, прихлёбывая что-то из фляги, сидел Гром. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, расплылось в довольной улыбке.

— Хорошо гуляют, — пробасил он, кивнув в сторону площади. — Давно я не видел своих парней такими счастливыми. Ты дал им то, чего у них никогда не было, Железный Вождь. Дом! И они за него глотку любому перегрызут.

Я ничего не ответил, только молча кивнул, был измотан до предела. Тело гудело от усталости, каждый мускул болел, а в голове стоял непрерывный гул, как после контузии. Но сквозь эту усталость, сквозь тошнотворный запах смерти, который, казалось, въелся в самую кожу, я чувствовал… удовлетворение. Я выполнил свой долг перед орками, что поверили в меня. Перед Элизабет, которую я вытащил из петли. Перед самим собой, в конце концов.

— Слушай! — толкнул меня в бок Гром.

Один из орков, молодой, широкоплечий воин, вскочил на импровизированный стол и, перекрывая общий шум, зычно затянул новую песню. И я с удивлением узнал мотив. Это была та самая песня, которую я когда-то напел девчонкам спьяну, только слова были немного другие.

Я поперхнулся элем, который мне всучил один из подбежавших орков. Таргариены… мать их. Моя дурацкая пьяная шутка, мой постмодернистский прикол из другого мира, превратился здесь в боевой гимн. Они взяли мою культуру, мои мемы, и перековали их в своём первобытном горниле, превратив в нечто новое, но уже своё. Это было так абсурдно, так нелепо и в то же время… так правильно. Я принёс им не только технологии, но и новые мифы.

Я посмотрел на танки, три стальных монстра стояли чуть поодаль, и герцогские гвардейцы, смешавшись с орками и гномами, с благоговеньем разглядывали их, трогали броню, заглядывали в стволы пушек. Мои орки уже дали им свои имена: «Крушитель», «Молот» и «Громобой». Для них это были тотемы, идолы новой веры. Веры в сталь, пар и порох.

И в этот момент, глядя на это безумное, варварское, но такое живое и настоящее празднование, я понял ещё одну вещь. Я выполнил свой долг, но это был лишь первый шаг. Я спас их, но теперь я за них в ответе за всех…

Я допил свой эль, встал и, пошатываясь от усталости, побрёл в свою палатку. Пир был в самом разгаре, но мне было не до веселья. Завтра наступит утро, когда придётся подсчитывать потери, хоронить мёртвых, лечить раненых и готовиться к новой битве.

* * *

Утро после пира было… слишком тихим. Оглушающая тишина, которая наступает после долгого, изматывающего шума, давила на уши. Я проснулся в свой палатке на неудобной походной койке, голова гудела,