Комполка - Александр Вячеславович Башибузук

— Газеты надо читать, милочка! — наставительно заявила Татьяна. — Я всех героев на карандаш беру, а вдруг доведется познакомиться! — она изобразила на личике обольстительное выражение и решительно отмахнула рукой. — Вот тут я и не оплошаю!

От хохота даже зазвенели бокалы на столе.

— И у меня военный! И у меня! — опять запищала детским голосом Рина. — Никому не отдам моего чертушечку! Знаете, знаете? Он у меня кран сам исправил и половицу прибил! И на руках носит! Вот так возьмет и носит по квартире!

— Да ну? — искренне ахнула Фаина. — Не интилихент, значит! Надо брать!!! А ты, Гулька, где своего полковника отхватила?

— На водопое подкараулила… — лукаво пискнула Гуля. — Смотрю, мальчишечка такой, худенький, беззащитный, портки скинул и плескается. Тут я и накинулась! Рр-р… — она ласково и призывно рыкнула. — Да, мой родной? А он и не сопротивлялся почти…

У Лексы немедленно забухало сердце. Жену он любил просто беззаветно.

— Вот! — согласно закивала Раневская. — Их надо брать из засады! Неожиданно и молниеносно!

— И когда они без портков! — захохотали Рина и Татьяна. — Так сподручней!

Смех заглушил приветственный рев. Лекса глянул на вход и слегка обалдел. В зале появился…

Сам нарком просвещения, товарищ Луначарский. Его явление оказалось для Лешки уж вовсе неожиданным. Мало того, судя по поведению публики, Анатолий Васильевич был завсегдатаем «Сопатки» и пользовался большой популярностью у местной публики. В подтверждение, нарком прошелся по залу, поручкался со многими, в том числе с Есениным и Маяковским, после чего уединился за столиком в углу, где сразу же почтительно застыл официант.

Алексей слегка смутился, с Луначарским он был знаком шапочно, но шанс на то, что тот его опознает все-таки оставался. А светиться среди творческой богемы Лексе не хотелось. Не то, чтобы он считал особым криминалом свое нахождение здесь, а просто слегка стеснялся. В самом деле, где армия и где богема? Некое решительное несоответствие намечается.

Однако, сомнения почти сразу развеялись, но тут неожиданно воспрял Есенин.

— Шагане ты моя, Шагане… — он вскочил, декламируя стихи хорошо поставленным голосом. — Я готов показать тебе поле, про волнистую рожь при луне…

Публика мгновенно затихла, а Лекса при этом сразу заметил, что гребаный поэт не сводит глаз с Гули.

Дальше больше, по знаку Есенина официант притащил к ней за стол целую батарею бутылок, а сам поэт приволок свой стул и нахально втиснулся между Гульнарой и Лексой.

— Вы обольстительно прекрасны, прелестная незнакомка… — уверенно грассировал Есенин. — В ваших глазах расцветают тайны восточной ночи, будоража мои чувства…

Гуля мазнула по нему равнодушным взглядом, а потом иронично глянула на мужа. В ее глазах прямо читалось: ну и что, ты так и будешь сидеть и смотреть, как твою жену обольщают всякие рифмоплеты?

Мало того, Рина, Татьяна и Фаина, тоже непонимающе и возмущенно уставились на Лексу.

Семка беззвучно шевеля губами, поинтересовался: дать этому ферту по сопатке?

Лекса качнул головой и негромко предложил Есенину.

— Свалил бы ты, чучелко…

Есенин недоуменно глянул на Алексея, картинно изобразил крайнее удивление на физиономии, после чего галантно поклонился дамам за столом.

— Подождите меня, милые дамы, я скоро…

Встал и уверенно потопал на выход.

Лешка слегка растерялся, вся ситуация прямо намекала, что ему следует отправиться вслед за поэтом для разбирательства по существу. Но колотить гениального представителя новокрестьянской поэзии и лирики ему очень не хотелось. Вообще никого не хотелось колотить.

— Только не ломай ему ничего, родной, — Гуля ободряюще улыбнулась.

Собственно, на этом все сомнения и испарились. В самом деле, какая разница, басмач, бандит или поэт? Тем более, жена одобряет.

Алексей встал и тоже вышел, но при этом твердо решил не усугублять. Ну, то есть, обойтись без средних и тяжелых телесных повреждений. И даже легких, по возможности.

Есенин встретил его в пустом фойе перед туалетами. Вход в кафе был закрыт на увесистую цепь, а пожилой швейцар в потертой ливрее мирно храпел на стульчике рядом.

— Муж, любовник? Жалко тебе… — поэт развязно толкнул Лексу в грудь раскрытой ладонью. — Пусть прикоснется к прекрасному, порадуется…

Лешка нешуточно охренел и машинально пробил Есенину в «фанеру». Несильно, чтобы только в чувство привести, но в ответ, тут же прилетела размашистая, но очень быстрая, вполне рабочая двойка.

Драться поэт явно умел.

Алексей едва успел прикрыться локтями, ну а потом, ничтоже сумняшеся, вылетел коленом Есенину в грудь, благо позиция позволяла.

Раздался глухой стук, поэт громко икнул, влепился спиной стену, сполз по ней на пол и застыл, со свистом втягивая в себя воздух широко раскрытым ртом.

В глазах у него застыло искреннее удивление.

— Ну что ты, в самом деле… — так же искренне огорчился Алексей. — Дыши, дыши…

Уже совсем собрался поднять гения с пола, как позади, совершенно неожиданно, раздался возмущенный рев.

— Чта-а, сука, брата-поэта лупить?!!

Лекса резко развернулся и увидел несущийся ему в голову по широкой дуге здоровенный кулачище.

Кулачище Маяковского. Как он оказался в фойе, так и осталось неизвестным.

Лешка от еще большего охренения среагировать не успел. К счастью, второй мастер рифмы слегка промахнулся, кулак скользнул сверху вскользь по волосам, Маяковский провалился, но не растерялся и тут же, рыча как медведь, вцепился в Лексу, пытаясь завалить его на пол.

— Ну, етить, в кобылью печенку… — Лешка еще больше огорчился, поддался слегка, потом швырнул поэта через бедро, а когда тот попытался встать, всадил и ему колено в грудь.

Через мгновение на полу рядышком застыли уже два гения, удивленно пялясь на Лексу.

— Будем продолжать? — Алексей присел перед ними. — Ась?

Маяковский и Есенин неохотно качнули головами.

— Тогда будем мириться! — обрадовался Лешка. — В самом деле, не чужие же?

— Поэт? — Маяковский недоверчиво повел бровью. — Почему не знаю? Чьих будешь? Имажинист? Футурист? Карамзинист?

Лекса едва не расхохотался, встал и с чувством продекламировал, отмахивая рукой.

— Тихо в лесу, только не спит барсук, яйца повесил, повесил на сук, вот и не спит барсук! Еще про лису могу…

Оба поэта дружно заржали.

— Пушкинист, значит, шельма!

Лекса помог им встать.

— Чего задрались? — уже мирно поинтересовался Маяковский, потирая грудь. — А больно бьешь, зараза…

— Да так, — спокойно объяснил Лешка. — Поспорили по