Вирус Aeon. Нева - Татьяна Кравченко

Руки Ника схватили ее за плечи, пальцы впились в напряженные мышцы, не прося, а требуя сбросить груз.

— Хватит, – его голос был низким, хриплым, лишенным обычной мягкости. – Хватит быть главврачом. Хватит быть лидером. Будь просто Евой. Сейчас.

Она попыталась отстраниться, инстинкт контроля сработал мгновенно.

— Ник, не сейчас… задачи… генератор… – но ее голос сорвался.

Его рот нашел ее губы. Грубый, властный, лишенный нежности. Губы ее ответили с такой же яростью – гнев на мир, на Веронику Ларенс, на пять тысяч мертвецов, на собственную проданную душу выплеснулся в этом поцелуе. Зубы столкнулись, языки сплелись в борьбе, больше похожей на драку, чем на ласку. В нем не было сладости. Была соль пота, горечь пороха и отчаянная потребность доказать существование.

Ее руки рванули вверх, не обнимая, а сдирая с него рубашку. Пуговицы отлетели, звякнув о паркет. Его пальцы запутались в ее поясе, ремень со скрежетом расстегнулся. Не было времени на нежности, на раздевание. Тяжелая ткань брюк сползла с ее бедер, его рука впилась в плоть ягодицы, прижимая ее к себе так, что кости заныли. Он чувствовал ее через тонкую ткань белья. Она вырвала губы, запрокинула голову с глухим стоном, когда его зубы впились в шею, не оставляя синяка, но заявляя право.

— Здесь. Ты здесь. Я здесь, – прошипел он в ее кожу.

Он отнёс ее на диван, сам лег рядом, лицом к лицу в полумраке. Их тела сплелись в поисках тепла и точки опоры – ее нога закинута поверх его бедра, его рука под ее шеей, другая лежала на ее талии, большой палец ритмично водил по ребрам сквозь тонкую ткань майки.

Поцелуи были медленными, глубокими, больше обменом дыханием, жизнью, чем желанием. В них была горечь виски и соленый привкус усталости. Язык Евы скользнул по его губам – жест не страсти, а проверки, подтверждения: Ты здесь. Ты настоящий.

Он притянул её к себе, и между ними не осталось ничего, кроме жара кожи и учащённого дыхания. Мир растворился в гуле крови в висках, в напряжении каждого нерва. Всё произошло стремительно — порывисто, почти яростно, их движения торопливы и полны невысказанного.

Когда волна накрыла её, сотрясая всё тело, он лишь глухо простонал в ответ, и его собственное тело напряглось в последнем спазме. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и стуком сердца, отдававшимся в ушах.

Он рухнул на нее, тяжелый, мокрый от пота. Дыхание свистело. Она чувствовала бешеный стук его сердца у своей лопатки. Треск свечей вернулся в сознание. Тени на стенах снова стали тенями. Запах секса смешался с воском и пылью.

Она зарылась лицом в его грудь, ее дыхание стало глубже, ровнее. Его рука продолжала гладить ее спину, плечо, шею – бесконечный, успокаивающий ритуал. Он прижал губы к макушке ее головы.

— Спи, – прошептал он, и это был не приказ, а просьба, мольба. – Просто спи. Я здесь.

Потом его рука нашла ее руку в темноте, сжала – не нежно, а крепко, как якорь.

Она закрыла глаза. Физическое удовлетворение было мимолетным. Грубость – необходимой. Но в его прикосновении к руке, в этой последней команде, была жалкая крупица того убежища, которое они могли дать друг другу в этом купленном у дьявола аду. Она сжала его руку в ответ, цепляясь за эту крупицу, пока тьма за окнами и в душе не поглотила все, кроме необходимости встретить рассвет и снова стать Евой Беннет. Продажной. Прагматичной. Живой.

Глава 32. Сколько трупов на одну банку тушёнки?

Рассвет застал убежище уже в движении. Сквозь плотные шторы пробивался серый свет. Холл и коридоры гудели негромкой, деловой суетой. Все двигались с сосредоточенной серьезностью людей, знающих цену ошибке. Каждый выполнял свою часть плана, спущенного Евой накануне.

Маленькая подсобка рядом с кухней была завалена ящиками до потолка. Воздух стоял спертый, пропитанный пылью, запахом картона и сладковатой окисью металла от банок. Единственный фонарик на столе бросал резкий луч света, в котором кружились мириады пылинок.

Камила Коннор (бывшая заведующая городской библиотекой им. Фолкнера) сидела, сгорбившись на табуретке, блокнот на коленях. Ее тонкие пальцы, привыкшие перелистывать страницы редких изданий, теперь с каллиграфической точностью выводили цифры в столбик: Консервированная кукуруза – 184 банки, Фасоль стручковая – ?.

Лицо ее было бледным, тени под глазами – глубокими, но взгляд за очками (которые она постоянно поправляла) оставался острым, сосредоточенным. Она методично перебирала банки в открытом ящике перед собой, шепча названия и сроки годности, как заклинание:

— Тунец в масле... июнь 2026... Тунец в масле... июнь 2026...

Каждая банка ощущалась ею на вес – не как товар, а как порция жизни. Она машинально пыталась рассортировать их по видам, но Рита тут же останавливала ее:

— Неважно что, Камила, важно сколько! Пиши общий счет!

Рита стояла над Камилой, как суровый надзиратель. Ее мощные руки, привыкшие месить тесто и носить полные котлы, легко переставляли тяжелые ящики. Лицо было непроницаемой маской, но в уголках губ залегло напряжение. Она пересчитывала банки в следующем ящике громко, отчетливо:

— ...двести тридцать пять, двести тридцать шесть...

Камила записала. Рита нахмурилась, заглянула вглубь ящика, вытащила еще одну банку, спрятанную под упаковочной стружкой.

— Стоп. Двести тридцать семь, Камила. Не двести тридцать шесть. Пересчитай этот ящик еще раз. Сама. Вслух.

Голос Риты не терпел возражений. Она знала: ошибка на одну банку сегодня – это голодный обморок или бунт завтра. Ее глаза сканировали не только банки, но и Камилу, оценивая, не дрогнет ли рука библиотекарши под давлением этой новой, страшной арифметики. Пять банок фасоли на человека в неделю... если порции урезать еще... но дети... – эти мысли неотступно крутились у нее в голове, пока она диктовала цифры.

Тишину нарушал только монотонный счет Камилы (...сто двадцать... сто двадцать один...), скрежет маркера по крышкам (Рита помечала пересчитанные ящики жирным крестом), глухой перезвон банок и далекий, но навязчивый стук лопат со двора, где копали могилы. Запах варева с кухни (скудная похлебка на бульоне из пары костей и сушеных овощей) казался одновременно обнадеживающим и издевательским на фоне строгих цифр дефицита. Стопка пустых банок из-под уже учтенных консервов (Вторичное использование! Скоро понадобятся под рассаду или ловушки! – мысленно отмечала Рита) росла в углу, блестя тускло в луче фонарика. На столе рядом с блокнотом Камилы стоял полупустой стакан воды – роскошь,