И ад следовал за ним. 1914 - Ник Савельев

«Австро-Даймлеров» с пулемётами на крышах и двух грузовиков с солдатами из роты охраны. На всём пути от вокзала до Стромовки движение было перекрыто. На перекрёстках стояли усиленные наряды полиции и жандармерии с собаками. Трамваи остановили, извозчиков загнали в переулки. Жители, вышедшие на улицы по своим делам, прижимались к стенам домов, глядя на проносящийся кортеж с угрюмым молчанием.

В Наместнический дворец в Стромовке граф въехал через южные ворота, которые сразу же заложили мешками с песком. Дворец, обширное барочное здание, окружённое старым парком, за двое суток превратили в крепость. По периметру парка вырубили кустарник на десять метров в глубину, чтобы лишить возможного убийцу укрытия. Вдоль ограды стояли часовые с примкнутыми штыками. Внутри парка, на лужайках, разбили палаточный лагерь для роты охраны. У всех входов во дворец поставили пулемёты «Шварцлозе», расчёты дежурили круглосуточно. По парку патрулировали наряды с немецкими овчарками, натасканными на поиск взрывчатки.

Штюргк занял покои на втором этаже, выходящие окнами во внутренний двор. Он лично проверил запоры на окнах и дверях, приказал заменить всю прислугу на проверенных людей из числа жандармских агентов и распорядился подавать еду только из закрытой кухни, после предварительной пробы. В тот же день он принял начальника пражской полиции Олича и начальника местного отделения Эвиденцбюро майора Франтишека Доубра.

Олич, сухой, жилистый чех с седыми усами и усталыми глазами, докладывал первым. Он положил на стол сводку арестов за последние трое суток. В Праге и окрестностях задержали двести четырнадцать человек. Большинство по подозрению в «неблагонадёжности». Среди арестованных– редактор газеты «Народни листы», два профессора Карлова университета, секретарь общества «Сокол» в пражском районе Винограды, несколько коммерсантов, имевших дела с германскими фирмами, и даже органист собора Святого Вита, у которого при обыске нашли брошюру на русском языке.

– Всех допросили, – монотонно перечислял Олич. – Связей с террористом не установлено. У секретаря «Сокола» нашли переписку с Белградом, но она касалась гимнастического фестиваля. Проверяем. Органиста отпустили, брошюра оказалась церковным календарём на церковнославянском.

Штюргк слушал, не перебивая. Когда Олич закончил, он долго молчал, потом заговорил тихим, но твёрдым голосом:

– Господин Олич, меня не интересует кого и зачем вы отпустили. Меня интересуют результаты. Вы должны найти преступника. Не важно, кто он – немец, русский, серб или чех. Он должен быть найден. А самое главное – вы должны показать что держите ситуацию в Богемии под контролем. Если для этого нужно арестовать ещё двести человек – арестуйте. Если нужно две тысячи – арестуйте. Я беру ответственность на себя. Но если через неделю у вас не будет зацепок, я поставлю вопрос о вашем служебном несоответствии. И поверьте, на этот раз отставкой вы не отделаетесь.

Олич побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Только кивнул и вышел, пятясь к двери.

Майор Доубра остался. Он положил на стол свою папку, заметно более тонкую, и начал докладывать без предисловий. Его люди проверяли контакты немецких фирм, находящихся в Праге, с Берлином и Дрезденом. Установили наблюдение за тремя немецкими коммерсантами, прибывшими в Прагу в последние две недели. Один из них, некто Фридрих Вайс, представитель дрезденской машиностроительной фирмы «Зайдель унд сыновья», привлёк особое внимание.

– Почему? – коротко спросил Штюргк.

– Он дважды звонил по междугородному телефону на вокзал. Справлялся о расписании поездов до Ауссига. Первый звонок – за день до взрыва. Второй – в полдень перед взрывом. В Ауссиг он не поехал, оставался в гостинице «У золотого гуся» на Целетной улице. Кроме того, портье показал, что Вайс интересовался, есть ли в городе транспортные конторы, занимающиеся грузовыми перевозками в северную Богемию. В совокупности это выглядит подозрительно. Я запросил санкцию на негласный обыск его номера и перлюстрацию всей корреспонденции.

Штюргк помолчал, обдумывая услышанное.

– Даю санкцию. Обыск провести сегодня же. Если найдёте хоть что-то, указывающее на связь с Ауссигом или с фигурантами расследования, немедленный арест. Допрашивать с пристрастием. Я подпишу все необходимые бумаги задним числом. И ещё, майор. Держите меня в курсе лично. Каждый день. В любое время.

Доубра кивнул и вышел.

Штюргк остался один. В кабинете было тихо, только большие напольные часы в углу мерно отбивали секунды. Он подошёл к окну, отдёрнул край тяжёлой портьеры и посмотрел вниз. Во внутреннем дворе, у пулемётного гнезда, трое солдат сидели на корточках и курили, передавая друг другу кисет. У ворот стоял часовой, неподвижный, как статуя. По брусчатке прошла овчарка, за ней – проводник с длинным поводком в руке. Над крышами дворцовых флигелей поднимался утренний туман, ещё не разогнанный майским солнцем.

Граф думал о том, что он, министр-президент Цислейтании, второе лицо в австрийской половине империи после императора, теперь сидит в каменном мешке, окружённом штыками, пулемётами и собаками. Он боится. Он честно признавался себе в этом. Боится выйти за ворота, боится принять пищу без пробы, боится уснуть, не проверив запоры.

И ещё он помнил слова эрцгерцога Франца Фердинанда, сказанные ему накануне отъезда в Прагу. Эрцгерцог вызвал его к себе поздно вечером, после того самого совещания, где было принято решение о немецком следе. Они говорили вдвоём, без свидетелей. Франц Фердинанд стоял у карты и водил по ней пальцем, показывая границы Богемии.

– Граф, – сказал он тогда. – Если вы не наведёте порядок в Богемии, его наведут немцы. Они уже стягивают войска к границе с Саксонией и Баварией. Потиорек докладывает о передвижениях германских частей. Пока это манёвры, но в любой момент манёвры могут превратиться во вторжение. И тогда мы потеряем Богемию. А за ней – Моравию, Силезию. Вы должны железной рукой подавить любые очаги нестабильности. Аресты, военные суды, расстрелы на месте – всё, что потребуется. Я беру этот грех на свою душу. Но империя должна устоять.

Теперь, стоя у окна в наместническом дворце, Штюргк понимал, что Франц Фердинанд был прав. Империя трещала по швам. Венгры саботировали военные приказы. Чехи глухо роптали. Хорваты смотрели на Берлин. А где-то в тени скрывался человек, который одним только фактом того, что он до сих пор жив, доказал, что государство Габсбургов не способно защитить даже само себя.

Штюргк опустил портьеру и вернулся к столу. Ему предстояло подписать целую кипу указов, подготовленных ещё в Вене и доработанных юристами наместничества. Указ о введении военного положения в Праге и пригородах. Указ о запрете всех собраний, митингов и сходок. Указ о закрытии газет, «распространяющих сведения, способные вызвать общественное беспокойство» – под эту формулировку попадали почти все