Вера для пришельца - Эмори Мур

Мария покачала головой.

— Не жизнь. Я сама. Я сама закрыла своё сердце. Я думала, что так я защищу себя от новой боли. А на самом деле я просто заперла себя в клетке. И ты... ты освободила меня. Ты и эти дети.

* * *

Светлана стала воином. Не просто воином — легендой среди красных. Её ярость, когда-то бывшая проклятием, тюрьмой, безумием, теперь превратилась в оружие. Отточенное, контролируемое, смертоносное. Она тренировалась с рассвета до заката, вкладывая в каждый удар всю свою боль, всю свою ненависть, всё своё прошлое. И с каждым днём эта боль утихала, ненависть тускнела, прошлое отпускало.

— Я не хочу мстить, — сказала она Вере однажды вечером, когда они сидели на тренировочной площадке, глядя на закат. Её рыжие волосы, заплетённые в тугую косу, горели в лучах заходящих солнц, как огонь. — Я думала, что хочу. Думала, что если я когда-нибудь выберусь, то найду каждого, кто меня мучил, и заставлю их страдать так же, как страдала я. Но теперь... — она покачала головой, — теперь я просто хочу защищать. Тех, кто слабее. Тех, кто не может защитить себя сам. Чтобы ни одна женщина не прошла через то, через что прошла я.

— Это благородно, — сказала Вера.

— Это единственное, что имеет смысл, — ответила Светлана. — Месть — это пустота. Я знаю, я жила в пустоте тысячи лет. А защита... защита — это жизнь. Это будущее. Это то, ради чего стоит жить.

Она встала, потянулась, разминая затёкшие мышцы.

— И ещё, — добавила она, поворачиваясь к Вере, — спасибо тебе. За то, что не испугалась меня там, в сером мире. За то, что не ответила яростью на ярость. Ты... ты дала мне шанс. И я его не упущу.

Вера обняла её — крепко, по-сестрински. И Светлана, которая в своём аду пыталась задушить любого, кто приближался к ней, ответила на объятие.

А потом настал день, когда всё изменилось.

Глава 40. Корва

Вера проснулась от того, что Кейрос тряс её за плечо. Она открыла глаза и увидела его лицо — встревоженное, но не испуганное. В дверях стояла Люба — растрёпанная, запыхавшаяся, с безумными глазами.

— Надя, — выдохнула она. — Началось. Векса сказала — сегодня.

Вера вскочила с ложа мгновенно, сон как рукой сняло. Она набросила перламутровую ткань, сунула ноги в мягкие туфли и выбежала из комнаты, даже не попрощавшись с Кейросом. Он понял. Он всегда понимал.

Комната Нади была полна народу. Векса, серая целительница, хлопотала вокруг ложа, раскладывая какие-то травы, инструменты, чистые ткани. Айко, розовый ауриши, муж Нади, сидел у изголовья, держа её за руку, и его обычно спокойное, умиротворённое лицо было бледным от волнения. Сама Надя полулежала на подушках — огромный живот вздымался под перламутровой тканью, лицо раскраснелось, волосы прилипли ко лбу. Но глаза её сияли. Она улыбалась — сквозь боль, сквозь усталость, сквозь страх.

— Вера! — выдохнула она, увидев подругу. — Ты пришла!

— Конечно, пришла, — Вера протиснулась к ложу, взяла её за вторую руку. — Как ты?

— Как кит, который пытается вытолкнуть из себя маленького кита, — усмехнулась Надя, но тут же застонала — схватка скрутила её тело. Она зажмурилась, сжала руки Веры и Айко так, что побелели костяшки. Дыхание её стало частым, прерывистым.

— Дыши, — спокойно сказала Векса, не отрываясь от своих приготовлений. — Глубоко и ровно. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Надя дышала. Схватка отпустила, и она откинулась на подушки, тяжело дыша.

— Я думала, будет легче, — призналась она. — Я же воин. Я прошла через тренировки против Кровавых. Я дралась с чудовищами. А тут... тут я просто лежу и ничего не могу сделать. Только ждать.

— Ты рожаешь новую жизнь, — сказала Вера, сжимая её руку. — Это сложнее, чем любая битва. Но ты справишься. Ты — Надя. Ты всегда справляешься.

Надя посмотрела на неё — и в её глазах Вера увидела благодарность. И страх. И решимость.

Роды длились долго. Часы тянулись, как густая патока. Два солнца за окном поднялись, пересекли небосвод и начали клониться к закату. Надя то кричала, то стонала, то замолкала, собираясь с силами. Айко не отходил от неё ни на шаг — держал за руку, вытирал пот со лба, шептал что-то ласковое на своём певучем языке. Векса работала спокойно, уверенно, её серые руки двигались с отточенной точностью.

Вера, Люба, Елена, Мария и Светлана ждали в соседней комнате, вздрагивая при каждом крике Нади. Они сидели молча, не в силах говорить, не в силах отвлечься. Даже Светлана, прошедшая через ад, была бледной и напряжённой.

— Когда рожала я..., — прошептала Мария. — Я была одна. В больнице, среди чужих людей. Мне дочку принесли уже завёрнутую, чистую... — она замолчала, сглотнув ком в горле.

Елена положила руку ей на плечо.

— Ты здесь, — сказала она тихо. — Ты не одна. Мы все здесь.

Мария кивнула, вытирая слёзы.

А потом из комнаты Нади раздался крик — не боли, а усилия, последнего, отчаянного рывка. И сразу за ним — другой крик. Тонкий, пронзительный, требовательный. Крик новорождённого.

Женщины вскочили одновременно. Дверь распахнулась, и Векса появилась на пороге — уставшая, но улыбающаяся.

— Девочка, — сказала она. — Здоровая. Крепкая. Надя в порядке. Можете войти.

Они вошли — осторожно, благоговейно, будто в храм. Надя лежала на ложе, обессиленная, но счастливая. Её лицо, ещё недавно искажённое болью, теперь светилось таким покоем, такой радостью, что Вера почувствовала, как к городу подступает ком. На груди у неё, прижатая к сердцу, лежала крошечная девочка — сморщенная, красная, с тёмным пушком на голове. Она уже не кричала — успокоилась, почувствовав тепло матери, и только тихо посапывала, приоткрывая крошечный ротик.

Айко сидел рядом, обнимая Надю за плечи, и по его щекам текли слёзы. Розовый ауриши, всегда спокойный и умиротворённый, плакал от счастья.

— Это... это чудо, — прошептала Мария, глядя на младенца. Её глаза сияли. — Самое настоящее чудо.

Елена подошла ближе, склонилась над девочкой. Её лицо, хранившее отпечаток тысячелетней печали, осветилось улыбкой.

— Как ты её назовёшь? — спросила она.

Надя подняла глаза, посмотрела на Айко, потом на подруг.