Громовка - Алим Онербекович Тыналин

я знал об этом, только тренера не было, и говорить это приходилось самому себе, утром, у рукомойника, глядя в мутное зеркало на свое худое бледное лицо с кругами под глазами.

Плеврит не прошел. Ушел в тень, притих, как тетя Паша за забором, но не пропал.

Утром, при первом глубоком вдохе появлялась тянущая боль справа, знакомая, привычная, как шум репродуктора на столбе. Сухой кашель, по три-четыре спазма, потом отпускал.

Температура, я наконец-то начал мерить, каждый вечер, ртутным градусником из деревянного футляра, ровно тридцать семь, иногда тридцать шесть девять. Субфебрильная, ползучая, никак не желающая спускаться за тридцать шесть и шесть.

Палыч сказал, сначала вылечи, потом тренируйся. И он прав. Очень даже прав. Но соревнования ждать не будут, они уже в эту субботу, и часики неумолимо тикают.

Так что я решил работать вполсилы. Не полная работа, а имитация.

Не тренировка, а разговор с телом, тихий, вежливый, без нажима. «Давай пробежимся, немного, легонько, чтобы размять ноги». «Давай подтянемся, три раза, не восемь, просто чтобы руки помнили хват». «Давай постреляем, пять патронов, не десять, просто чтобы вспомнить как выглядит мишень в прицеле».

Утро, проселок. Бег трусцой, медленный темп, тише чем когда-либо за все лето.

Скорость семь минут на километр, пешеход идет быстрее. Зато без кашля, боли и кислородного долга.

Дыхание короткое, верхнегрудное, два-два, как я уже насобачился при плеврите. Два километра туда, два обратно, четыре вместо шести.

Утяжелители на крыльце, давно высохшие, забытые. Никаких мешков с песком, лишних усилий или бесшабашного ероизма.

Трусца, как у пенсионера в парке, только этот пенсионер пятнадцатилетний пацан, и вместо парка пензенское поле с обмолоченной стерней и грачами на пашне.

Подтягивания только три, как и договорились. Три чистых и медленных, с контролем дыхания на каждом подъеме.

Мелкий вдох на верхней точке, выдох на спуске, не напрягая диафрагму и не провоцируя плевру. Мышцы хорошо помнят, хват крепкий, широчайшие работают.

Три подтягивания вполне достаточно, чтобы не растерять нейромышечную связь. Восемь уже сделаю в субботу, если тело позволит.

Метание конечно же без гранаты и даже без броска. Только разминка плечевого пояса, махи руками, вращение и растяжка.

Бросковое движение вхолостую, без снаряда, на треть амплитуды, чтобы не провоцировать межреберные мышцы. Можно было спросить гранату у Палыча, чтобы потренироваться, но с проклятым плевритом я все равно бы не успел, она бы лежала в сарае, завернутая в тряпку.

Плавание вообще никак. Хопер остыл окончательно, температура десять градусов, а ближайший бассейн в Сердобске, сорок километров.

Зато можно заняться идеомоторикой. Лежа на кровати, вытянув руки, закрыв глаза, я проплывал пятьдесят метров мысленно в голове.

Гребок еще один, вдох потом другой. Правая рука делает вход перед плечом, теперь захват и протяжка.

Левая работает зеркально. Ротация корпуса. Выдох в воду.

Мозг не отличает воображаемое движение от реального, моторная кора активируется одинаково, нейронные цепи укрепляются, а мышечная память обновляется. Двадцать минут идеомоторной тренировки эквивалентны десяти минутам реальной работы. Не замена, но страховка.

А вот со стрельбой гораздо лучше. Мне удалось тренироваться каждый день.

Митрич разрешил приходить ежедневно, узнав про соревнования, проворчал, «раз такое дело». Пять патронов в день немного конечно, экономно, но достаточно для поддержания уровня. Рубль улетел за неделю на пачку «Олимпа», пятьдесят штук, с запасом.

Я приходил к Митричу во двор в шесть утра еще затемно. Мишень висела на щите у забора, белое пятно в сером рассветном свете.

Мелкашка лежала на столе, вычищенная и смазанная. Найда смирно сидела на цепи у будки, привыкла к выстрелам, не лаяла, только вела ухом.

Я ложился на мешковину, упирал локти в холодную землю и приставлял приклад к плечу. И вот тут сразу чувствовал разницу.

Летом руки у меня были ровные, хват стабильный, мушка стояла как влитая. Сейчас меня охватывала дрожь.

Мелкая, противная, в пальцах и в предплечье, остаточная от температуры и недельной слабости, которые не хотели отпускать. Мушка плавала в прорези целика, описывая восьмерки

Маленькие, но достаточные, чтобы пуля ушла на сантиметр. А ведь сантиметр на двадцати пяти метрах это одно кольцо на мишени, целое проигранное очко, разница между вторым и третьим местом.

Первый выстрел в семерку. Справа, на два сантиметра от центра. Руку повело на выдохе.

— Торопишься, — сказал Митрич.

Он стоял рядом, в галифе и ватнике, с незажженной самокруткой за ухом. Смотрел не на мишень, а на мои руки. На дрожь в пальцах, побелевшие костяшки и подрагивающий ствол.

— Дрожит значит, мышца устала до выстрела. Не держи ружье долго. Приложился, поймал и бей. Не успел за три секунды, тогда опусти, отдохни, начни сначала. Лучше пять раз прицелиться и один раз выстрелить, чем один раз прицелиться и промахнуться.

Второй выстрел. Приложился к стволу, мушка появилась в прорези, навел на центр мишени. Дрожь есть, мушка плавает.

Одна секунда, две, мушка прошла через центр, на долю мгновения замерла, я надавил на спуск. Выстрел. Вот теперь девятка.

— Уже лучше, — сказал Митрич. — Но ты ждешь, когда рука успокоится. Она не успокоится. Не с твоей температурой. Стреляй в промежуток.

— В какой промежуток?

Митрич посмотрел на меня. Прищурился привычно, как всегда. Потом сказал:

— Между ударами сердца.

Он замолчал. Я ждал объяснения.

Но Митрич не объяснял, он вообще редко объяснял, предпочитал показывать, а когда показать было нельзя, ронял странную фразу и уходил, оставляя разбираться самостоятельно. Но тут добавил, нехотя, как будто делал одолжение:

— Сердце бьется, а тело дергается. Совсем махонько, но дергается. Между ударами пауза. Сотая доли секунды, когда все замирает. Кровь в сосуде останавливается, палец не дрожит, ствол не гуляет. Поймаешь паузу тогда попадешь. Не поймаешь, будешь мазать, хоть час целься. Я же тебе говорил вроде

Я лежал на мешковине и слушал. Сердце стучало, ровно, ритмично, я чувствовал его в висках, в шее, в кончиках пальцев.

Надо поймать паузу между ударами. Не секунда или полсекунды, а миг, зазор, щель в ритме, через которую можно протиснуть выстрел, как нитку через игольное ушко.

Третий выстрел. Вдох, выдох и респираторная пауза.

Мушка в центре, чуть дрожит. Удар сердца, мушка дернулась вправо. Пауза. Мушка в центре, замерла на одну сотую секунды. Я надавил на спуск.

Грохнул выстрел. Я попал в десятку.

— Вот так, — сказал Митрич. Зажег наконец самокрутку, затянулся и выдохнул дым. — Ну-ка, еще два.

В четвертый раз я попал в девятку. А пятую пулю загнал в десятку.

Наконец-то поймал. Не каждый раз, не стабильно, но поймал, ту самую микроскопическую паузу между ударами, в