Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

А препарат описал так сухо, что скучнее не бывает. «Культуральная жидкость плесневого гриба рода Penicillium, выращенная на питательной среде. Применялась местно, для промывания брюшной полости при разлитом перитоните и для орошения гнойных ран. Результат: подавление гноеродной флоры и очистка раны».

Теперь доказательства. Одних слов профессору мало. Не поверит! Знаю я этих профессоров! Я сам в прошлой жизни был профессор… Ладно, ближе к теме. Нужны картинки, против которых не попрешь.

Первым делом кривые температуры. В полевых сводках их почти не чертят, лень и не до того. А я начертил! По дням, по утрам и вечерам, зубчатая линия жара. И на ней ясно видно, как после кризиса и вливания воды линия обламывается вниз и ползет к норме. Не рассказ, а картинка. Ткни пальцем и смотри. Все очень просто.

Потом чертежи шва. Я взял линейку и циркуль и сделал не рисунок, а схему. Сосуд в разрезе, как входит игла, под каким наклоном, как ложится стежок, где садится узел. Тут все понятно и слепому.

К утру листов набралась порядочная стопа. Я разложил все по порядку, пронумеровал. И встал вопрос, чем это скрепить. Скрепок нет, откуда им тут взяться. Клея приличного тоже.

Ну, чем богаты.

Я взял толстую хирургическую шелковую нить, вдел в цыганскую иглу и сшил всю пачку по левому краю, прокалывая листы насквозь, стежок к стежку, а в конце затянул хирургическим узлом. Маленькая шутка, но мне понравилось.

Осталось письмо.

«Господин статский советник. Исполняя Ваше требование, направляю описание примененных мною методик. Прилагаю двадцать две истории болезни с подписями фельдшеров в качестве доказательной базы. Честь имею. Дмитриев».

Двадцать две истории Кузьма Лукич переписал набело своей рукой, и под каждой стояла его подпись и подпись второго фельдшера. Живые свидетели, не выдумка. Пусть спрашивают с них, если что.

Всю пачку я вложил в казенную папку, завязал тесемки. Растопил над лампой палочку сургуча, капнул на узел и придавил батальонной печатью. Толсто, тяжело, солидно. Отдал нарочному казаку, велел доставить на почтовую станцию и сдать под расписку. Казак взял папку, сунул за пазуху и уехал.

Все. С плеч долой. Что там теперь решат столоначальники, гадать бесполезно. Может, подошьют и забудут. Может, поднимут крик, что зауряд-врач учит профессоров. А может, кто-то один прочтет, задумается и попробует у себя, и тогда все не зря. На это я и рассчитывал больше всего.

Я лег и проспал до полудня, чего давно себе не позволял.

А к вечеру нарочный вернулся, и не с пустыми руками.

— Вам письмо, ваше благородие.

Конверт был плотный, хороший, с угловым штемпелем харбинского госпиталя. Обратный адрес и подпись отправителя незнакомые. Старший врач сводного госпиталя Петр Аркадьевич Гвоздев.

Я повертел конверт в руках. Гвоздев. Гвоздева я знать не знаю, отродясь такого не встречал. С чего бы харбинскому ординатору мне писать. Может, по труду что, но его я отправил только что. Странно.

Вскрыл. Почерк мелкий, быстрый. И с первых строк стало ясно, что никакого Гвоздева в природе нет, а есть совсем другой человек.

Писавший начинал издалека, про общего знакомого, которого я будто бы пользовал в Харбине, про его благодарность и поклоны. Пустой светский вздор, для отвода глаз. Вдруг кто увидит начало. Перестраховка, да.

А потом письмо сильно изменилось.

Ракитин. Андрей Платонович собственной персоной. Глава жандармов. Он, оказывается, сейчас не в Харбине, а под самым моим боком, в Тяньчжуантае.

«Открыто писать Вам не стал, Вадим Александрович, из осторожности, и Вас прошу о том же. Заподозрят Вас в связях с нашим ведомством, а любовь к нему в армии известно какая. Вам это ни к чему».

Толково. Жандармов в войсках любят примерно как вшей, а то и меньше. Появись у меня переписка с управлением, и завтра весь отряд станет смотреть косо, а Лихарев первый.

Дальше Ракитин переходил к сути. Он, оказывается, был наслышан про мою войну с расхитителями спирта. И у него ко мне интерес.

«Идут крупные хищения по интендантской части, и не только спирт. Воруют не полбочки на батальон, а вагонами. Приезжайте в Тяньчжуантай под любым удобным предлогом. Своим о том, к кому едете, ни слова. Жду».

Я отложил письмо и посидел, глядя на лампу.

Вот и приехали. Только этого мне не хватало для полного счастья.

С одной стороны, воров душить надо, тут двух мнений нет. Я сам с ними воевал, и злость на них никуда не делась. Спирт, украденный из лазарета, это не деньги в чужом кармане, это погибшие от загноившихся ран. За такое вешать мало.

С другой стороны, Ракитин звал меня в тихую игру за спиной у своих. Приехать под выдуманным предлогом, наврать Лихареву, куда и зачем. А Лихарев мне верил.

Я перебрал варианты. Их два. Соврать и поехать тихо. Сказать правду и поехать, не таясь от Лихарева.

И понял, что тихое вранье это худший из всех. Оно всегда всплывает, всегда не вовремя. Хороший предлог выдумать тяжело. Кто-нибудь увидит меня в Тяньчжуантае рядом с человеком из управления, доложит, и все, доверию конец, а на войне доверие командира значит много. Лучше правда. Не вся, дозированная, но правда.

И я пошел к Лихареву. Он был у себя.

— Ну, что у тебя опять. По глазам вижу, опять что-то затеял. Говори.

— Затеял не я, Антон Власьевич. Мне тут письмо пришло. Из города зовут по делу, и дело такое, что хочу вам сказать сам, а не чтоб вы после узнали как-то.

Он откинулся, скрестил руки. Слушаю, мол.

— Помните, я в Харбине был, с эшелоном. Свелось у меня там знакомство с начальником жандармского управления. Лечил его знакомца, тот меня и представил. Человек этот, Ракитин, теперь в Тяньчжуантае, по своим делам. И зовет меня к себе, поговорить.

— Жандарм, значит. — Лихарев поморщился, будто раскусил что-то кислое. — С чего он к тебе прицепился.

— Не ко мне… скорее к спирту. Знает про воровство по интендантской части. Не про наши полбочки, а про большое, вагонами. Хочет, чтоб я помог. Как, правда, не знаю.

Я нарочно умолчал про хунхузов и про ту ночь у пакгаузов. Про склад, про Рыжего Лиса, про японца с притянутым пальцем. Незачем ему это знать, дело давнее. Пусть будет простое знакомство, лечил кого-то, и все. Есть вещи, которые сложно объяснить.

Лихарев молчал долго. Постукивал пальцем по столу, думал.

— Душить воров надо, — сказал он наконец. —