Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Он помолчал, потом ткнул в меня пальцем.

— Но ты, доктор, гляди в оба. Я тебе уже говорил, что интендантская братия не сама по себе. У них там, наверху, все схвачено, все повязано. Дернешь тут, а отзовется в Петербурге, у какого-нибудь генерала, а то и выше. И прихлопнут не вора, а тебя, за то, что полез. Помогай своему жандарму. Но так, чтоб с интендантами вконец не разругаться. Нам с ними еще зимовать. Понял, нет?

— Понял, Антон Власьевич.

— Ни черта ты не понял, по глазам вижу. Одно слово, доктор. Тебе бы все резать да выводить на чистую воду, а тут не операционная, тут паутина. Дернешь не ту нить, и сам в ней увязнешь. — Он помолчал, потом махнул рукой. — Ну, поезжай. Только тихо. И казаков возьми. Четверых, не меньше. Дорога нынче дурная. шалят. Старшим Гончара поставлю, он тертый, битый, зря не полезет и тебя убережет.

— Благодарю, Антон Власьевич.

— Не благодари покуда. Вернешься целый, тогда и благодари.

На том и порешили.

Выехали затемно, чтоб к полудню быть в городе. Утро выдалось ясное, морозное, редкость для здешней сырости. Ночью подморозило, грязь на дороге прихватило коркой, и копыта стучали по ней звонко, как по камню.

Гончар ехал впереди. Урядник, лет сорока, приземистый, широкий в кости, с рябым от старой оспы лицом и седоватыми усами. Говорил мало, больше молчал и смотрел по сторонам, и по тому, как он смотрел, видно было, что человек воюет давно и попусту головой не вертит. Трое казаков помоложе ехали следом, я держался в конце, при своем револьвере. Кольт у бедра, вытащить, если надо, смогу быстро.

Дорога тянулась через гаолян. Темнели неубранные полосы, высокие, в два роста человека, и в них дорога ныряла, как в коридор. В таких местах я невольно сжимался. Из такого коридора не увидишь ничего, пока тебе не выстрелят в упор.

Ехали молча. Казаки поглядывали по сторонам, а я думал о своем. О том, что вру Лихареву не то чтобы совсем, но и не всю правду говорю, и это уже само по себе скользко. О том, что лезу в чужую игру, где ставки не мои, а расплата, если что, будет моя. О том, что Ракитин человек полезный, но и опасный, и дружба с таким выходит боком чуть ли не чаще, чем впрок.

А воздух был такой, что хоть пей. Чистый, стеклянный, каждая ветка видна за версту. В такой день далеко все видать, и это хорошо.

И тут я приметил странное.

Впереди, за вторым поворотом, где дорога огибала неубранную полосу гаоляна, воздух вел себя не так. Над землей картинка дрожала и струилась. Незаметно, но если присмотреться… Зрение у меня хорошее. Будто в летний зной над разогретой мостовой, когда даль плывет и текут очертания предметов. Только сейчас был мороз, откуда бы взяться зною.

Я присмотрелся. Дрожание держалось на одном месте, у края зарослей, невысоко над землей, стелилось понизу.

Мозг подсказал ответ сам, без моего спроса. Конвекция. Струится нагретый воздух, поднимается от земли и мутит картинку, гнет свет. А чтоб зимой поднимался нагретый воздух, надо, чтоб внизу что-то грело. Огонь. Но дыма нет, ни струйки, а без огня не бывает тепла.

И тут все сошлось разом.

Не костер. Костер дал бы дым, а тот виден за версту, он выдал бы с головой. Значит, не костер, а жаровня. Китайская жаровня с древесным углем, та самая, что дает жар почти без дыма. В такую сунешь угли, и грейся сколько хочешь, а над тобой лишь дрожит воздух, и все.

Кому в мороз сидеть у обочины на жаровнях, скрытно, без дыма? Тем, кто ждет. Тем, кому холодно, а обнаружить себя нельзя.

Засада.

Я негромко окликнул.

— Стой.

Урядник осадил коня и обернулся. Я подъехал вплотную.

— Впереди люди. У поворота, в гаоляне, слева. Они нас скорее всего еще не видят. Сидят рядом с жаровнями, греются. Дыма нет, а тепло идет, воздух над землей дрожит. Погляди сам, вон туда, где струится.

Гончар прищурился, поглядел из-под руки долго и внимательно. Лицо вообще не дрогнуло.

— Верно, — сказал он вполголоса. — Есть такое. Дрожит. И место как раз для засады выбрано. Хунхузы, не иначе. Или дезертиры. Из тех, что похуже хунхузов.

Он помолчал, прикидывая. Потом решил, и по лицу стало видно, что решил окончательно.

— Ждать нельзя, ваше благородие. Назад подадимся — они кого-то другого встретят. А коли они нас пока не срисовали, и сидят себе греются, то возьмем их первыми. Тихо. Пока не ждут.

— Как думаешь брать?

— Спешимся тут, за той полосой, коней оставим. Обойдем по гаоляну, с их же стороны, откуда не глядят. И навалимся разом. Воздух дрожит в одном месте, значит, там не так уж и много их. Главное близко подойти, пока не всполошились. Вы, ваше благородие, за нами, не суйтесь наперед. Ваше дело раненых потом штопать, а не под пулю лезть. Револьвер держите наготове, но стреляйте, только если совсем прижмет. Можете вообще с нами не ходить, стрелять ведь это не ваше.

Не мое, но я пойду. И лишний ствол не помешает, и репутацию труса получить нельзя. А она будет, даже если я прикажу не ходить, а послать за подкреплением.

— Нет, я с вами.

Коней отвели за высокую полосу, привязали к сухим стеблям. Казаки достали револьверы. В зарослях они удобней, чем винтовки. Я взял кольт в руку. Тяжелый, холодный, и уже привычный.

Отправились, пригнувшись, по гаоляну. Гончар впереди, за ним казаки, я замыкал. Шли медленно, ставили ногу мягко. Заросли приближались. Оттуда уже тянуло чем-то, или это только кажется. Гончар вел нас краем полосы.

Затем впереди, за стеблями, обозначилось шевеление. Темные фигуры, сгорбленные, сидящие на корточках. Несколько человек, спинами к нам, лицами к дороге, туда, где мы должны были проехать.

* * *

Глава 16

Гончар поднял ладонь. Мы замерли. Он присел на корточки, еще посмотрел, обернулся и показал на пальцах. Шесть. Растопыренная пятерня и еще один палец.

Шестеро. До них шагов тридцать.

Гончар ткнул пальцем в двоих казаков, показал влево, потом в третьего и вправо. Развел ладони. Охватываем. Мне он показал ладонь и опустил ее вниз. Сиди, мол,