Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд

резко распахнулась, и на пороге возник мой Дмитрий. Без стука и доклада, как делал за нашу жизнь сотни раз. Он разменял уже седьмой десяток, но все еще сохранял кавалергардскую выправку и военную стать.

— Таня, ты видела утренние газеты? — возмущенно начал он и осекся.

Застыв на пороге, он прикипел взглядом к моей неподвижной фигуре, замершей в свете заходящего солнца. Дмитрий все понял сразу, без измерения пульса и зеркала у губ. Мы слишком долго были одной душой, чтобы не почувствовать, когда половина ее угасла.

Он шагнул ко мне, протягивая руку, будто хотел прикоснуться напоследок, но его ноги вдруг подкосились. Дмитрий медленно осел на пол, прислонившись спиной к косяку двери. Его сердце, изношенное десятилетиями тревог, сражений и великой любви, решило, что больше не хочет биться в одиночестве.

— Бог сохранит все, — прошептал он, не отрывая от меня взгляда до тех пор, пока глаза не подернулись мутной дымкой.

В этой реальности история запомнит нас по-разному. Графа Дмитрия Шереметева — как великого реформатора, а меня — как загадочную женщину, изменившую облик империи. Но на самом деле наша история была о том, как одна дерзкая девчонка не пожелала опустить глаза, а один мужчина оказался достаточно сильным, чтобы последовать за ней через время.

Глава 47. Эпилог_2

Белый свет ударил по глазам, ослепляя даже через сомкнутые веки. Монотонный пикающий звук навязчиво ввинчивался в мозг, вытесняя привычную тишину. Я судорожно вздохнула, ощущая, как горят легкие, будто я снова наглоталась дыма в пожаре. Но воздух здесь пах иначе — какими-то антисептиками, которых у нас еще не было.

Я приоткрыла глаза, уставившись на идеально белый потолок с квадратами люминесцентных ламп. Никакой лепнины, трещин в штукатурке или привычных ангелочков.

— Очнулась! — раздался чей-то испуганный вскрик, ударивший по ушам. — В четырнадцатой очнулась! Зовите доктора Резника!

Я попыталась повернуть голову, но шея затекла так, будто я вечность спала на каменной плите. Тело не слушалось, ощущалось чужим и неповоротливым. Над кроватью висел монитор, рисующий ритмичную кардиограмму.

Выходит, я вернулась? — на душе сделалось пусто и тоскливо.

Мой Дмитрий остался в далеком девятнадцатом веке. Остались дети, заводы, железные дороги и сорок шесть лет жизни, которую я выстроила по кирпичику.

Кто я теперь? Снова Таня Смирнова, студентка, неудачно свалившаяся со стремянки?

— Здравствуйте, Татьяна! — в палату вошел подтянутый седовласый мужчина в синем хирургическом костюме — Я ваш лечащий врач. Вы у нас рекордсменка. Целый год провели в коме. Мы, признаться, уже начали терять надежду, но ваш покровитель настаивал на реабилитации.

— Год? — выдохнула чужим хриплым голосом. — Кто? Покровитель?

— Этот человек предпочитает не афишировать свое имя, — замялся врач. — Сами понимаете, что Склиф — государственное учреждение, но ваше отделение было профинансировано отдельно. Лучшее оборудование, индивидуальный уход, дорогие лекарства.

Еще бы я не понимала! Такие расходы нашей семье были не по карману. Какая ирония, что я попала в институт имени Склифосовского, основы которого закладывала в далеком прошлом.

— Нам с вами предстоит пройти полное обследование, чтобы лучше понять последствия вашей травмы. Попробуйте пошевелить пальцами на ногах…

Мне стоило невероятных усилий, чтобы выполнить простейшее движение, но нон вызвало у меня счастливую улыбку. Значит, я не останусь парализованной. Доктор резник тоже остался доволен и назначил мне кучу процедур.

Через пару часов в больницу приехали родители. Постаревшая за этот год мама вцепилась в мою руку так, будто я снова могла исчезнуть. Отец стоял у окна и смотрел на меня, пряча за спиной дрожащие ладони. Мама плакала, рассказывала новости, кормила меня бульоном с ложечки, который показался мне верхом кулинарного искусства.

— Танюша, ты только не волнуйся, — мама погладила меня по щеке. — Все будет хорошо. Друзья о тебе не забыли. Матвей часто к тебе приходил, каждый месяц приносил цветы. И Лиза… Они ждут тебя в коридоре.

— Матвей? — его имя отозвалось в памяти тусклыми воспоминаниями.

Тот самый парень, из-за которого все началось. Каким же ничтожным он казался теперь, когда за моими плечами стояла тень человека, способного двигать горы!

А вот Лизу я была рада увидеть. Она ворвалась в палату шумным рыжим вихрем, пахнущая свежестью и дождем.

— Смирнова, ты — чудовище! Ты хоть представляешь, сколько я за тебя свечек поставила? — всхлипнула она и счастливо улыбнулась, выкладывая на кровать пакет с апельсинами. — Как же я рада тебя видеть! Ты знаешь… — она заговорщически понизила голос. — тебя в коридоре Матвей ждет. Извиниться хочет. Кажется, он осознал, каким был козлом.

— Позови его, — я слабо улыбнулась тому, что Лизка ничуть не изменилась за этот год. — Пусть войдет.

В этом вопросе давно следовало поставить точку.

Матвей зашел боком, пряча глаза и прикрываясь букетом белых лилий. Ненавижу лилии! Они пахнут смертью и напоминают об Анне Бенкендорф.

— Таня… — Матвей замялся, не в силах посмотреть на меня. — Я это… Прости меня, в общем. Я идиот. Спор этот дурацкий… Это парни подбили, понимаешь? Я не думал, что ты… что с тобой это случится. Переживал весь год. Правда!

Я смотрела на его виноватое лицо, модную стрижку и брендовую толстовку и чувствовала только усталость. Как я могла влюбиться в такого человека?

— Прощаю, Матвей, — оборвала его резко. — Тебе не о чем переживать, я зла не держу. Можешь спать спокойно.

— Тань, может, мы… — просиял он и посмотрел на меня с надеждой.

— Иди, Матвей, — повторила тверже. — Никаких «мы» не было и никогда не будет.

Понурив голову, Матвей ушел, а мне даже дышать стало легче. Лизка еще посидела со мной, пересказывая кучу сплетен, которые я пропустила. Я слушала ее отстраненно. Мысли все время крутились возле таинственного мецената, пожелавшего спасти мою жизнь. Кто он? Почему верил в меня, когда врачи разводили руками? Резник обмолвился, что если бы не новейшее оборудование и