Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Они слушали внимательно. Даже слишком. Глас в сочетании с моей силой всегда ложился тяжело, поэтому я держал рейацу приглушённой. Мне не нужна была покорность, выбитая давлением. Для этой процедуры добровольность была не украшением, а частью здравого смысла.

Я взял каменную чашу с края стола и поднял так, чтобы видели все.

— Я сделал новую вещь. Назвал её искрой света.

Внутри чаши тускло горела золотая искра, оплетённая тонкими красными нитями. Порубежники смотрели на неё без особого восторга. Правильно смотрели. Людей, которые каждый день дежурили рядом с огромной золотой завесой, трудно впечатлить маленькой светящейся дрянью в миске.

— Это не кристалл для стрелы и не часть завесы. В стрелу её не вставишь, на стену не повесишь. Искра должна войти в душу и там зацепиться. Если она приживётся, тело начнёт держать нагрузку лучше, рука быстрее пойдёт к арбалету, а душа перестанет упираться в прежний предел.

Тамэо царапнул что-то на табличке. Наверняка запишет именно «прежний предел», а потом будет требовать нормальных цифр.

— Сразу вы этого почти не почувствуете. День, два, неделю — возможно, вообще ничего, кроме боли и слабости после внедрения. Если всё пойдёт правильно, польза начнёт накапливаться медленно. Месяцами. Может, годами. Если пойдёт неправильно, искра начнёт рвать душу вместо того, чтобы её укреплять.

После этих слов они слушали уже внимательнее. Свет в чаше их не впечатлил, зато риск они услышали сразу.

— Но главное даже не в этом. Вы все знаете, чем Пустой страшнее обычного убийцы. Здесь, у завесы, твари пока дохли раньше, чем успевали добраться до людей. На дорогах всё иначе. Многие из вас пришли сюда с караванами. Многие слышали рассказы тех, кто добежал не со всеми.

Я дал им несколько мгновений. Объяснять страх перед пожиранием этим людям было не нужно.

— Если искра сработает как надо, Пустой не успеет сделать из вас корм. Попытается сожрать душу — получит вспышку света изнутри. Может, сдохнет сразу, может, его добьют остальные. А ваша душа уйдёт дальше, как обычная умершая душа, вместо того чтобы остаться у твари в пасти.

На лицах шевельнулось понимание. Развитие души было делом далёким и мутным, а вот шанс не стать едой они оценили сразу.

— Это не бессмертие, — продолжил я. — Глупость оно тоже не лечит. Лезть к Пустому в пасть, чтобы проверить, кто ярче взорвётся, по-прежнему плохая идея. Искра — страховка на случай поражения и способ сделать вас хуже как добычу. Для Пустых хуже, для города лучше.

Миё, стрелок завесы, коротко усмехнулась. У неё была обожжённая щека и привычка проверять тетиву каждый раз, когда разговор становился неприятным.

— Значит, если тварь меня сожрёт, я хотя бы испорчу ей ужин?

— Если всё сработает правильно, ты испортишь ей существование.

На этот раз усмешки появились ещё у двоих. Нервные, но настоящие. Хорошо. Значит, Миё понимала, куда пришла.

— На людях это ещё не проверялось. Отказ не считается трусостью. Никто не потеряет место среди порубежников, паёк, жильё или право держать арбалет. Сегодня я выберу одного. Не шестерых. Одного. Если процедура пройдёт плохо, мне не нужны сразу шесть трупов только потому, что кому-то захотелось быстрее получить результат.

Сугая в стороне едва заметно повернул голову. До моих слов про одного добровольца он, похоже, ждал массовой процедуры.

Я не собирался проверять новую вещь сразу на группе. Один сорванный опыт ещё можно разобрать по ошибкам. Шесть сорванных опытов — это уже не работа, а бойня.

— Кто готов? — спросил я.

Все шестеро остались на месте.

Никто не шагнул вперёд красиво и не ударил себя в грудь. Они просто остались на месте. Для испытания этого хватало.

Я прошёл перед ними, проверяя не лица, а души: плотность, устойчивость, старые травмы и реакцию на мой свет. Несколько человек отпали сразу: у одних духовное тело держалось неровно, у других слишком близко дышал страх. Страх не позор, но для первого раза мне нужен был человек, который не сорвётся, когда искра начнёт резать изнутри.

Лучше всех подходил Исао: невысокий, жилистый, с обветренным лицом и спокойными глазами. В порубежники он пришёл без громких речей; увидел болт с малым кристаллом в деле и сказал Тамэо, что руки у него ещё помнят тяжёлую тетиву.

— Исао, — сказал я.

Он вышел вперёд. Лицо осталось спокойным, только пальцы на мгновение сжались у бедра.

— Можешь отказаться сейчас, — сказал я. — Без наказания и без потери места у завесы.

Исао коротко кивнул.

— Я останусь, господин.

— Тогда садись.

Во дворе заранее положили толстую циновку. Исао сел, скрестив ноги. Руки положил на колени, но пальцы всё равно сжались. Не сильно. Достаточно, чтобы Хана шагнула ближе с водой.

— Будет больно, — сказал я.

— Понял, господин.

— Если скажу не двигаться, не двигаешься. Если скажу дышать, дышишь. Если потеряешь сознание, это уже моя проблема.

— Понял.

— Хорошо.

Я взял чашу. Искра отозвалась на мои пальцы тонким жаром. Моя кровь внутри неё не была просто кровью: в этом мире тело и душа слишком тесно держались друг за друга, а моё нынешнее тело охотно превращало любую биологию в вопрос духовной инженерии. Подозрительно удобно, но отказываться от подходящего инструмента было бы глупо.

Я опустился перед Исао и положил ладонь ему на грудь.

— Смотри на меня.

Он поднял глаза.

— Дыши ровно.

Искра скользнула из чаши скорее ощущением, чем предметом. Золотая искра потянулась к моей ладони, красные нити развернулись тонкой спиралью и вошли в духовное тело Исао. Он резко вдохнул. Плечи дёрнулись, но двое бойцов даже не успели шагнуть: Исао удержался сам.

Сенсорика ушла глубже.

Слова про мясо, кровь и кости здесь подходили плохо, хотя духовное тело привычно изображало всё перечисленное. Я смотрел на связь формы и души, на места, где нажим мог дать рост, а мог сломать. Искра пыталась раскрыться слишком быстро, и я прижал её волей, заставил свернуться плотнее и лечь ниже, ближе к центру, где у Исао держалась самая ровная часть духовной структуры.

Он зашипел сквозь зубы.

— Дыши.

Исао послушался. Вдох вышел рваным, выдох — ещё хуже. На висках выступил пот. Под кожей на шее на мгновение проступил золотой