Линия иной судьбы 4 - Дмитрий Соловей

варить, — заверил Ковалёв. — Заниматься внедрением и выпуском будут серьёзные люди, министерские чины. Ты им нужен просто для подстраховки, как автор идеи. Покрутишься там недели две, от силы три. Они тебе дневник практики подпишут — и свободен на все четыре стороны.

Две-три недели в закрытом НИИ — это, конечно, не два месяца на вредном производстве в Грозном. Но всё равно тошно.

Маме и бабушке я объявил, что отдыхать на море они будут до тех пор, пока я не вернусь из НИИ. А раз так, то выбирать жильё нужно вдумчиво и основательно. Лучше всё-таки остановиться в самом Геленджике, а в Голубую Бухту — присмотреть дачу по моему заданию — они спокойно съездят на такси.

К поездке мои дамы отнеслись со всей ответственностью. Были спешно куплены новые платья, лёгкие сарафаны и шляпы. Бабушка вознамерилась взять с собой часть домашней посуды, чтобы готовить исключительно самой. Я покладисто угукал на все их идеи относительно багажа, но вовремя предупредил о скромных размерах багажника «Победы». Всё-таки добрую половину места там занимали канистры с бензином и ящик с инструментами.

По пути в Геленджик мама с бабушкой всю дорогу восторженно озирались по сторонам. Глядя на них, я невольно испытывал смущение и лёгкий укол совести. Стыдно стало: ведь мог бы и раньше вывезти их покататься. Машин на дороге почти не было — лишь изредка навстречу попадались тяжело гружённые «ГАЗоны» со щебнем да редкие рейсовые автобусы.

Настоящее испытание началось ближе к побережью, когда дорога полезла круто вверх, закручиваясь в узкую нитку серпантина на Михайловском перевале. Вместо нормального шоссе под колёсами шуршал разбитый гравий, местами прихваченный свежим гудроном. «Победа» натужно ревела на второй передаче, штурмуя крутые повороты. С одной стороны нависала голая скала, с другой зиял ничем не огороженный обрыв.

На самой вершине нас встретил плотный туман. Видимость упала буквально до пяти метров. Бабушка испуганно перекрестилась на переднем сиденье, а мама тоже перестала восторженно ахать по поводу пейзажей. Мне же пришлось включить фары, высунуться из окна и буквально ползти вперёд, ориентируясь по едва различимой кромке дороги.

Но стоило нам перевалить через вершину и пойти на спуск, как туман мгновенно растаял, открыв потрясающий вид. Бабушка облегчённо выдохнула, а мама восторженно охнула.

Геленджик встретил нас ароматом пицундских сосен,** полуденным зноем и оглушительным стрекотом цикад. Отдыхающих-«дикарей» на улицах было немного, но местные жители с табличками «Сдаю угол» и «Есть комнаты» дежурили у обочин.

Я проигнорировал фанерные халупы на окраинах и повёл машину ближе к центру. В будущем я бывал в Геленджике частенько и смутно помнил рассказы о каких-то «старых дачах» в левой части города, прямо на мысу. Название самого мыса упорно не всплывало в памяти, пока я не притормозил и не спросил дорогу у местных. Те охотно махнули рукой в сторону Толстого мыса.

В том районе я почти сразу заприметил добротный кирпичный дом, на воротах которого висела записка: «Принимаю курортников». На мой стук во двор вышла хозяйка — приятная, улыбчивая женщина средних лет. Представилась она Валентиной, что тут же вызвало искреннее веселье у мамы и бабушки. Они сразу просветили хозяйку, что я её тёзка.

В качестве жилья Валентина Ивановна предложила времянку, состоящую из одной просторной комнаты со входом через увитую виноградом веранду, которая одновременно служила летней кухней.

Условия нас более чем устроили, и мы быстро договорились о цене. Двадцать пять рублей в сутки — так-то дороговато, но это за двоих и за отдельный домик. Бабушка, конечно, поворчала для порядка насчёт дороговизны, на что хозяйка полушутя обронила:

— Если цена не нравится, граждане отдыхающие, так покупайте всю времянку целиком!

Я и виду не подал, что всерьёз заинтересовался, лишь спросил как бы между прочим:

— Продать, говорите? А мы вот по дороге думали — может, в Голубой бухте дачу купить? Там, говорят, море чище...

Валентина Ивановна всплеснула руками и принялась меня стращать:

— Упаси тебя господь в ту бухту соваться! Какая она Голубая? Она ж всю жизнь Рыбачьей была! Ты что, сынок, не знаешь? Там же санаторий туберкулёзный, для чахоточных, ещё до революции построили! Сейчас по Геленджику вовсю шепоток ходит, что КГБ всю ту бухту скоро колючей проволокой обнесёт, сделает закрытой зоной. Все халупы местных под чистую сносить собираются, чтобы ещё какие-то секретные объекты строить. Люди оттуда бежать готовы, за бесценок всё скидывают, а ты — покупать!

Мама с бабушкой испуганно переглянулись. Моя память из будущего подсказывала, что никакой колючей проволоки там не будет, а берега Голубой бухты вскоре займут ведомственные базы отдыха и пионерские лагеря. Частный сектор и там действительно начнут сносить ради новых здравниц.

— Ну, раз такие дела, — протянул я. — Тогда, может, мы ваше владение, которое на продажу поподробнее осмотрим? И о цене потолкуем.

Мы прошлись по двору, заглянули в сад, осмотрели сам дом и хозяйственные постройки.

— И сколько хотите за всё хозяйство? — спросил я.

— Двадцать тысяч, — без раздумий ответила Валентина Ивановна и добавила: — Половину дома продам, времянку и прилегающий к ней участок сада.

Я мысленно присвистнул. Сумма немалая. У меня с собой было всего пять тысяч наличными — взял с запасом, чтобы бабушка с мамой на отдыхе ни в чём себе не отказывали. Но дело было даже не в деньгах. Покупать половину дома мне, собственно, было ни к чему. А вот времянка на Толстом мысе в качестве летней дачи — совсем другое дело. Здесь можно оставить маму с бабушкой на лето, а самому приезжать, когда понадобится. Да и место мне нравилось всё больше.

Немного подумав, я спросил:

— Валентина Ивановна, а может треть доли. Мне половина дома ни к чему. Вы остаетесь хозяйкой своего дома, а я получаю свою долю и пользуюсь времянкой.

Валентина Ивановна ненадолго задумалась.

— А сколько за треть дашь? — наконец спросила она.

Я быстро прикинул в уме.

— Семь тысяч?

— Маловато будет.

— Тогда десять. Но при условии, что кроме времянки частью сада будут за нами.

На этот раз Валентина Ивановна долго не раздумывала.

— А мне, пожалуй, и самой так удобнее, — призналась она. — Сдавать времянку курортникам — одна морока. То жильцов ищи, то за ними следи, чтобы чего не натворили. А ну как попадётся какой-нибудь буйный или пьющий? Да ещё кто-нибудь донесёт, что я на курортниках деньги делаю. Мне потом объясняйся с ОБХСС.

Мне такой