Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

Мне стало не по себе. Всё, что я знал о зверях и о людях, говорило одно: того, кто пугает, слушаются, а доверять ему потом не станут. Отец привёл Владыку, чтобы все видели, что Громовых есть кому защитить. Старшие же увидели другое. Их собственные драконы только что легли в снег перед чужим, и каждый из них сейчас думал, что будет, если этот чужой однажды поднимется против его очага. Меня собирались судить люди, которые минуту назад испугались за своих зверей или за себя, а скорее и то и другое разом. Хуже начала для разговора, в котором мне предстояло объяснять, почему драконы идут за мной сами, придумать было трудно.

Шаэ-Раах сел в стороне от Владыки, осторожно, стараясь не задеть его крылом, и сам склонил перед ним голову. Рядом опустился грозовой Ясеня, Кремень сползла с него на руки брату. Я отстегнул петлю и какое-то время просто сидел в седле, пережидая, пока перестанет кружиться голова. Сверху на меня смотрели. Я чувствовал эти взгляды, не поднимая глаз, как чувствуешь внимание зверя из тёмного угла вольера. Когда всё же поднял, первым увидел не старших наверху, а человека внизу, в нескольких шагах от меня: высокого, сухого, с длинной седой косой через плечо. Вейр прилетел немного раньше нас и только сейчас спешивался.

Спустившись со спины Шаэ-Рааха, я переждал слабость возле его плеча и смотрел, как Вейр снимает ногу со стременной петли. Его грозовой был старым, сухим в боках; на левой передней лапе заметно выделялся утолщённый сустав. Пока всадник выправлял длинную косу из-под воротника, зверь повернул голову к нему и отодвинул её, едва ладонь приблизилась к ноздрям.

Я задержал взгляд, по привычке раскладывая увиденное. Первым делом подумал про лапу: старый зверь с больным суставом часто уводит голову от руки, если ждёт, что сейчас дёрнут сбрую и станет больно. Только Вейр до лапы не дотрагивался. Он поправил подпругу, потом провёл ладонью по шее, и шея под его пальцами не дрогнула, мышцы не собрались. Значит, боль тут ни при чём. Тогда я подумал про норов: старые звери бывают капризными. Хотя нет. Капризный зверь отворачивается целиком и делает вид, что человека рядом нет. Этот же следил. Не сводил с руки глаз, держал гребень поднятым и отодвигался ровно настолько, чтобы ладонь не достала до ноздрей. Так ведут себя с тем, кого хорошо знают, но кому сейчас почему-то не верят. Система откликнулась сама, слабым бледным окном, как всегда, когда я слишком долго смотрел на зверя.

[СКАНИРОВАНИЕ: ДРЕЙК — ГРОЗОВОЙ — СТАРЫЙ]

[Связь с всадником: АКТИВНА / УСТОЙЧИВА]

[Настороженность: ПОВЫШЕНА]

[Направленность: ВСАДНИК]

[Причина: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА]

Нить у них держалась крепко, и всё же старый зверь очевидно опасался собственного человека. В прежней жизни я видел такое у собак, когда хозяин возвращался из больницы и от его рук пахло чем-то чужим: пёс радовался, вилял хвостом и всё равно не давал себя гладить, пока не обнюхает каждый палец. Чем таким пахнет от Вейра, я даже гадать не брался. Запомнил и поднялся по ступеням вслед за отцом, держась за скалу на каждом повороте. На середине подъёма сверху донёсся чей-то голос, сказанное вроде бы вполголоса, только ветер снес его прямо ко мне: Громовые, мол, на Круг с имперским крылом пришли, как на войну. Кто сказал, я не увидел, а оборачиваться на ступенях не стал.

Наверху, там, где ступени выходили на площадку, стоял мужчина. Сухой, жилистый, с обветренным до красноты лицом и неровной бородой, будто её давно подрезали ножом на скорую руку. Лет ему могло быть и сорок, и пятьдесят пять. Мех на нём был старый, залатанный, у застёжки ткань зашита крупными стежками, и он всё время придерживал это место ладонью, как придерживают больное. Когда я поднялся на последнюю ступень, он шагнул мне навстречу и встал так, что пройти можно было только впритирку, плечом к плечу. Смотрел он прямо и тяжело, как смотрят на того, с кого пришли спросить долг. Лица я не узнал, и память мальчика тоже промолчала.

— Долго летаешь, наследник, — сказал он негромко. — Вчера тебя до света ждали. Старший ваш среди ночи за мной человека прислал: приходи, мол, наследник сам тебе всё про серого расскажет. Я пришёл. Стоял у вашей стены, пока хранительница не вышла и не сказала, что ты улетел. За своим, говорит, полетел.

«Про серого». Слово встало на место, а следом и всё остальное: залатанный мех, крыша, которая, по словам деда, течёт вторую зиму, младшая дочь без права на сильную скорлупу. Отец Орхана, погибшего всадника Саар-Грая.

Про эту встречу я той ночью помнил. Дед сказал о ней при мне, и когда я крался из дома с родовиком за пазухой, я про неё подумал. Подумал и решил, что Сухарь важнее. Сейчас, глядя этому человеку в лицо, я решил бы так же, но было все равно немного не по себе.

— За своим, — согласился я. — Мой малый без корня гаснет, а корня в доме не было. Я полетел, хотя на ногах едва стоял, и обратно меня везли привязанным к шее дракона. Ты стоял у стены, потому что я выбрал его. Врать, что забыл, не стану. — Я выдержал его взгляд. — А ты своего собираешься отдать тем, кто его сломает. Я жил там, где это делают. Кому, как не мне, знать, что его там ждёт.

Двое мужчин, поднимавшихся по ступеням следом за мной, остановились. Один что-то сказал другому на ухо, второй хмыкнул. Отец Орхана не шевельнулся, только пальцы на застёжке сжались, и на скулах заходили желваки. Я ждал. Извиняться за сказанное я не собирался. Горе у него было настоящее, и презирать его за это я бы не стал. Только дракон со своей памятью и своей верностью никому не принадлежал, чтобы его можно было сдать за две доли железа, как козу на рынке. Для этого нужно было ни разу не спросить, чего хочет сам зверь.

— Своего, — повторил он наконец, медленно, будто пробовал слово на зуб. — Ты, наследник, моего сына не знал. И серого не знаешь, ты его один вечер видел. А я три недели смотрю, как он у ворот лежит. Утром лежит, вечером лежит. Моя младшая мимо идёт, он голову поднимает, потому что от её куртки братом пахнет. Она с тех пор к воде другой дорогой ходит, в обход. Приёмщик обещал ему звено, сбрую хорошую, небо. Там он хоть летать будет. А здесь