"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

— Считаю, ваш славный городок и лучших актрис видал.

— Согласен с вами, Алена Дмитриевна! – шумно выдохнул Никита Кузьмич. - Чисто сорока трындит – фру-фру-фру да тыр-ля-ля. У самой ни кожи, ни рожи, постыдилась бы трясти тощим задом. Нечего ведь казать-то… Нет, вы со мной не спорьте, господа, наши женщины гораздо фактурнее будут.

Зарубин неопределенно мотнул головой и снова бросил оценивающий взгляд на сцену.

— Вы ничего не понимаете в искусстве, - патетически произнес Корягин и резким жестом подозвал разносчика цветов.

— Всю корзину на сцену к ее ногам! Браво, богиня!

Я уже сидела, помалкивала. Презрительная реплика Никиты Кузьмича охладила пыл. За что я так взъелась на иностранную певицу? Вон, какая худая, наверно, недоедает и недосыпает, - зарабатывает, как может, в чужой стране, еще охране и антрепренеру плати.

И все бы ничего, но Корягин, задетый критикой соседа, вдруг отодвинул стул, выпрямился во весь немалый рост и поднял еще выше бокал с шампанским:

— Бьюсь об заклад, нет в этом городе женщины, что сравнилась бы красотой и талантом с мадемуазель Бижу!

Посетители в зале одобрительно загудели, но я расслышала еще тонкий свист и пару шутливых двусмысленных выкриков.

Польщенная певица игриво обнажила ножку в длинном разрезе узкого платья и отправила Корягину воздушный поцелуй. Я бесцеремонно схватила кусок копченого сига из тарелки Зарубина, потянула к себе на бутерброд, но Зарубин сжал мою руку и заставил встать рядом с собой.

— Есть такая женщина! Красива, талантлива и умна. Спой, Аленушка… как умеешь, как любишь, как просит душа… Просто для меня – спой!

Я, признаюсь, в первое мгновение опешила. С какой стати я должна сейчас бежать на сцену и развлекать полупьяную публику? Престиж Зарайска на носу? Отечество взывает о защите?

Смотрела на Зарубина с недоумением и осуждающе качала головой. А потом искрой мелькнула мысль, ведь он меня прилюдно похвалил, собственной репутацией рискуя. Значит, верит. Или пьян. Или я ему более нравлюсь, нежели иностранная фифа. Это приятно осознавать.

Гены мои третьяковские завозились на кончиках хромосом, предвкушая опасные приключения, сердце часто застучало, обливаясь горячими волнами крови.

Медленно оглядела зал, встречаясь со взглядами людей, которых вижу истинным чудом. Еще дед мой родиться не должен, а я уже здесь стою и комплименты пылкие срываю. И в самом деле неплохо умею петь. Так чего бы себя не показать? Зря что ли усердно тренировалась?

— Воля ваша, Илья Гордеевич! – скромно сказала я и уже хотела пройти вперед, к помосту с музыкантами, как неугомонный Корягин – любитель оперы, бахнул новую идею.

— А кто будет оценивать и судить? Кто нас рассудит, спрашиваю? Так вот что… Голосую деньгами! В пользу мадемауазель Бижу и в знак восхищения ее прелестью кладу в шляпу пятьдесят рублей. Кто со мной, господа?

Я чуть не рассмеялась. Кто в здравом уме поддержит эту нелепую затею - на ветер деньги кидать?! Тем поразительней, что господин в черном костюме за ближайшим к сцене столом поднял два пальца вверх, подзывая официанта, и через него передал в шляпу еще сто рублей.

Это получается, они ставки делают на нас, как на бирже ценных бумаг или на лошадиных скачках?

Зарубин сделал подозрительное движение левой рукой, будто намеревался залезть во внутренний карман сюртука, но я успела прошипеть ему в колючий подбородок:

— Даже не смейте тратиться! Нам еще фарфоровый завод поднимать, забыли? Если разоритесь на чепухе, придется брать у меня кредит до конца жизни.

В зале стало шумно, остро запахло мокрыми цветами, потом и одеколоном. Некоторые мужчины сорвались с мест, окружили наш столик, заглядывали в шляпу, забавляясь новому развлечению.

Тут зачесалась патриотическая жилка у почтенного Никиты Кузьмича. Он вывалил из вазочки фрукты и бросил в нее несколько смятых бумажек.

— За Алену Дмитриевну тоже вношу сто рублей!

Я растрогалась не на шутку.

«Голубчик, вы же меня еще не слышали…».

Доверяет человек. Надеется и верит, что не посрамлю маленький подмосковный городок. И хотя ответственности выше крыши, сразу стало весело и легко на душе.

Захотелось подвиг совершить. Или просто пошалить эффектно. На миру, говорят, даже смерть красна, а мне надо всего лишь спеть. Я церемонно поклонилась Никите Кузьмичу и позволила Зарубину отвести меня к притихшей сцене.

Пока расправляла юбку и приглаживала волосы, торопливо соображала, чем народец пронять. Прищурившись, без смущения оглядела зал – в основном бородатые купчики – ушлый торговый люд, отцы семейства, желающие вечером отвлечься от домашних фикусов и баранок, и в меньшинстве брито-стриженая интеллигенция, плюс троица молодых военных за отдельным столом.

Всех разом надобно сразить наповал. Угодить избяной-самоварной Руси и в меру образованным поклонникам европейской культуры.

Как же петь без аккомпанемента? Я суетливо наклонилась к ребятам с балалайками, жестом позвала ближе скрипача.

— Братцы, не подведите, уж как-нибудь тихонечко подхватите мотив! Нельзя уронить престиж русской песни в глазах парижской гастролерши. А я в долгу не останусь.

Как любил в бытность говаривать дед Егор: «Не подмажешь - не поедешь!»

Наконец я встала на край сцены и жестом попросила тишины, а потом подняла палец вверх и чуть склонила голову, приглашая народ прислушаться.

— Не слышны в саду даже шорохи,

Всё здесь замерло до утра.

Eсли б знали вы, как мне дороги

Подмосковные вечера.

Речка движется и не движется,

Вся из лунного серебра.

Песня слышится и не слышится

В эти тихие вечера.