BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

Джулиан пялится на экран, смотрит, как сам входит в туалет, а потом выходит и пытается поймать такси – ехать в аэропорт.

– Так он умер, – говорит Джулиан.

– Травма черепа вызвала кровоизлияние в головной мозг. – Чарли опять прицокивает языком, выводя на другой экран заключение судмедэксперта. – Это не обязательно бы оказалось смертельным – но он остался там лежать на несколько часов.

– То был несчастный случай, – говорит Джулиан.

– Убийство со смягчающими, я бы сказал. Не очень-то много приходит на ум стран в мире, которые вот за такое не выдают, – даже ФРВА.

* * *

Так вот, значит, каков он – тот миг, когда Джулиан Беримен перестал быть свободным, даже достаточно свободным по собственным меркам. Уж как старался он жить всю свою жизнь, чтобы ни у кого на него ничего не имелось. Никогда не был ни стукачом, ни лизоблюдом, зато всегда оставался осторожен. Всегда знал, что свободная воля человека более или менее зависит от его способности не марать рук и не впутываться ни в какие группировки.

Однако впутался, сам того не ведая. Все из-за того, что не нагнулся проверить пульс на тонкой шее юноши. В последующие месяцы, на записи с группой, выезжая с ними на гастроли, Джулиан держался за драгоценную мысль, что в любой миг в одно мгновение ока может от всего этого уйти. Отправиться куда-нибудь в новое место. Стать другим человеком.

Последними словами Брайдена Бёрна была попытка сказать Джулиану, что он видел это, – но, чем бы это это ни было, было оно не этим вот. Теперь-то здесь оковы. Теперь-то Джулиан ощущал, что привязан. Теперь-то он потерял кое-что невосстановимое – благословенную способность закрыть на происходящее хотя бы один здоровый глаз.

* * *

Если Чарли намеревался и дальше подтверждать свой тезис, делать этого ему вовсе не было нужды – да и времени у него больше не осталось. Пока Джулиан мнется у мониторов, пустоглазо рассматривая, как его прошлое «я» шляется по улицам Медельина, где-то снаружи гремит взрыв – достаточно далеко, чтобы прозвучало как раскат грома, достаточно близко, чтобы сотряслись горчичные портьеры.

А у стойки бара снаружи я вижу, как от этого взрыва идет рябь по поверхности моего «Ямадзаки». Скверное знамение. Я выпиваю до дна.

Двери в кинозал распахиваются, за ними – Ориана, напряженная и настороженная, и Джулиан, бледный и контуженный. Сита принимается излагать что-то такое, что ей передают в наушник. Повсюду вокруг меня друзья-наемники Орианы начинают облачаться, затягивать шнурки и застегивать броники.

– Эй, парни, – говорю я, – что-то я себя чувствую каким-то немного неодетым.

Холидей на лестнице, говорит:

– Готовность двадцать секунд. Машины ждут.

Я подтягиваюсь к Ориане, но меня отвлекает человек с серебристыми волосами, который стоит с нею рядом.

– Эй, – говорю я, – а это не вы снимались в том старом фильме у Айвена Сена?[54]

Чарли Тотал подмигивает мне.

– Пятнадцать секунд! – орет Холидей, от другого взрыва, уже ближе, качаются люстры, а бутылки на полках за баром слегка съезжают вбок. Ориана ловит винтовку, брошенную ей кем-то из бойцов, и протягивает ее Джулиану, но тот качает головой – у него такой вид, будто его сейчас вырвет. Она предлагает оружие мне, и я смеюсь. – Пять, – продолжает отсчет Холидей. – Четыре. Три. Два.

Биггз выводит нас наружу, к одной руке у него пристегнут автоматический пистолет. Когда выбираемся в фойе наверху, наемники образуют собой гусиный клин, а Чарли Тотал, Ориана, Джулиан и я – в его середине. Окна открыты, в воздухе дым. Ветер дышит пламенем.

– Ходу, – командует Холидей, придерживая распахнутые двери вестибюля. Снаружи колонна бронированных автомобилей, без сомнения тоже угнанных, двигатели работают вхолостую, они совсем рядом на углу, до них каких-то пятьдесят метров. Биггз кидается к ним бегом, а потом на полушаге падает. Мне кажется, что он споткнулся. Все выглядит таким случайным, как будто он просто оступился. Но у него в спине пуля, и пацан мертв.

* * *

Мне так и не довелось спросить Ориану, зачем мы приезжали туда в тот вечер, кем ей приходился Чарли Тотал или как во все это впутался Джулиан. Я просто знал, что он здесь важен. Мне не довелось выслушать всех тех речей, какие выпало услышать ему, да и о чужой боли Чарли у меня не спрашивал. Но еще бы – я все про это знал. Черт, да я ее чувствовал половину своей жизни, если не больше, и делал все, что мог, чтобы ее утопить. Но потом бывает так, что кто-то прямо перед тобой – мертвый. На той же улице, где стоишь ты. И нет от этого на свете никакой выпивки.

* * *

Из «Парка Гармония» наступает взвод военной полиции, зажимая всю нашу группу между зданием из песчаника и ждущей автоколонной. Меня как бы подмывает крикнуть, мне как бы нужно рыгнуть. Как бы жалею, что не могу просто лечь на мостовую, и пусть меня берет земля. Смотрю на Джулиана Беримена, замершего под уличным фонарем, и думаю: тупое везенье и обстоятельства. На тот случай, если я и без того избыточно отчетливо не прояснил: мне этот парень никогда по-настоящему не нравился.

– НЕ СТРЕЛЯЙТЕ, – ору я, вставая на ноги. – ХВАТИТ СТРЕЛЯТЬ, ПРОШУ. Я СДАЮСЬ.

Ориана что-то шепчет, но она уже на много миль вдалеке. Я выбредаю на ничейную полосу, руки задраны высоко вверх.

– Я НЕ ЗНАЮ ЭТИХ ЛЮДЕЙ. Я ТУТ ПОТЕРЯЛСЯ. ПРОШУ, НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В МЕНЯ.

Один штурмовик велит мне опуститься на колени, заведя руки за голову, но я вместо это продолжаю идти вперед.

– Я ДАЖЕ ВООБЩЕ НЕ ЗДЕШНИЙ. Я НЕ ЗНАЮ, ГДЕ Я, И МНЕ ТАК СТРАШНО.

Ни шагу дальше, говорит штурмовик.

– ВЫ МОЖЕТЕ МНЕ ПОМОЧЬ?

Стоять.

– ВЫ МОЖЕТЕ ОТВЕЗТИ МЕНЯ ДОМОЙ?

На колени.

– НАХУЙ, СВИНЬЯ.

Я всегда действую быстрее, когда пьян. Мой план – увлечь их в веселую погоню по Ливерпул-стрит, на худой конец, расщепить им внимание и выгадать немного времени для Орианы. У меня за спиной от оружейного огня взрывается несколько автомобильных окон. Я слышу, как кричат Холидей и Сита, как шаркают сапоги, открываются и захлопываются дверцы машин в колонне. Может, мне все и удалось. Может, я хоть на что-то сгодился.

Еще один чпок – и я на земле, прямо посреди перекрестка. Плечо мне прожигает кипучий жаркий свинец, растопляя мышцу и одновременно прижигая рану. Мне остается только ржать, поскольку на