Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Не вернулась.

Я выдохнул. Долго, медленно, через нос. Ксюша, не глядя на меня, повторила то же самое. У нас получился какой-то синхронный двухголосый выдох, обозначающий «ну слава всем богам сразу».

А из операционной в этот момент донёсся грохот.

Дверь распахнулась с той амплитудой, с какой распахиваются ворота конюшни, когда оттуда вырывается взбесившийся жеребец. Из шкафа выскочил Саня. Красный, взъерошенный, с прилипшим к щеке обрывком полиэтиленовой упаковки от простыней, с дико выпученными глазами и выражением лица человека, для которого физическая природа человеческого организма только что достигла последнего предела.

— Я ЩА ЛОП-НУ!!!

Пронёсся через операционную. Через приёмную. Через коридор. Распахнул дверь туалета, влетел внутрь, задвинул щеколду, и ровно в ту секунду, когда щеколда клацнула, из-за двери донёсся такой звук, что я невольно поморщился и подумал, что Панкратыч, если бы услышал, немедленно поделился бы этим звуком с половиной военной части, в которой когда-то служил.

Ксюша закрыла лицо руками.

— Михал Алексеич… я больше не могу…

— И я не могу. Но придётся.

Мы стояли посреди стационара, и нервное напряжение последнего часа наконец выходило из нас в виде мелкой тряски и сдерживаемого смеха. Ксюша давилась в ладони, у меня мелко подрагивало плечо.

Пуховик в соседнем боксе проснулся, поднял голову, посмотрел на нас круглыми голубыми глазами. Феликс из своего угла скрипуче осведомился:

— Происходит очередное попрание достоинства трудящегося?

— Да, Феликс, — отозвался я. — Трудящийся терпел долго. Теперь трудящийся освобождается.

— Одобряю, — буркнул Феликс. — Физиологическое освобождение, это первый шаг к освобождению политическому.

Ксюша хрюкнула.

Мы вышли в приёмную. Свет за окном уже заметно сместился: тот самый апрельский, который в Питере к пяти часам дня почти не отличим от полных сумерек. Дождь усилился. На стекле витрины подсохли следы пальцев Олеси. Она трогала стекло, когда заглядывала внутрь, пытаясь понять, открыто или закрыто, и теперь эти следы размывало свежими каплями.

Саня вышел из туалета минут через пять. Бледный, но удовлетворённый, с выражением лица, с каким праведники после долгого поста разговляются первой ложкой каши. Потянулся. Расправил плечи и глубоко вдохнул.

— Фух… Я думал, она никогда не уйдёт, — ещё раз выдохнул он.

Ксюша повернулась к нему. Очки у неё на носу сдвинулись вниз на миллиметр. Этого оказалось достаточно, чтобы её взгляд через верхнюю кромку оправы приобрёл ту особую степень ядовитости, с которой смотрят только серьёзно обиженные девушки.

— Не мог потерпеть? — сладко спросила она.

— Ксюш, я…

— Не мог потерпеть, балбес⁈ — громкость у неё поднялась на полторы ступени. — У нас тут конспирация на грани срыва, зверь на столе, шефу операцию делать, а ты в шкафу! Живот! Как школьник!

— Ксюш, а что я должен был…

— Ты должен был, Шестаков, сидеть и терпеть! Как терпят в окопах! Как терпят на вышках! Терпеть и думать о Родине! — Ксюша сжала кулачки. — А ты! Чуть всю конспирацию не сорвал! Если бы ты выскочил на пять минут раньше, то всё! Она бы тебя узнала!

— Я чуть штаны не обделал! — взвился Саня. — А там в шкафу, между прочим, чистые халаты шефа висят! Ты себе представляешь, что было бы, если б я там… ну… в условиях форс-мажора⁈ А тебе бы их потом стирать пришлось!

— Если бы ты обделался, Шестаков, — Ксюша шагнула к нему на шаг, с той грозной торжественностью, — ты бы стирал сам! В тазике! При мне! Пока я бы диктовала тебе основы санитарии по учебнику Корнеева!

— Кто такой Корнеев? — машинально переспросил Саня.

— Не твоё дело! — отрезала Ксюша. — От тебя одни проблемы, понимаешь? Одни! Сплошные! Непрерывные! Куда тебя ни повернёшь, там везде проблема!

— Какие проблемы⁈ — Саня распрямился и, с достоинством, оттянул большими пальцами воображаемые подтяжки. — Позволь напомнить, уважаемая, что если бы не я, у нас бы не было бланков. Вообще. Ни одного. Я, между прочим, доставал эти бланки под угрозой личной свободы и физического здоровья! На мне там висит, если хочешь знать, административка!

— А бланки кто достал⁈ — перебила Ксюша с торжеством. — Бланки, Шестаков, принесла я. А ты только стоял рядом и делал вид, что ты серьёзный. Ты там вообще был декорацией. Такой… — она поискала слово, — такой мебелью с ногами.

— Мебелью⁈

— Мебелью!

Я стоял в стороне и не вмешивался. У меня по этому поводу была особая, продуманная политика: в склоки между Ксюшей и Саней я не лез никогда, потому что это были склоки двух абсолютно равнозначных энергетических фронтов, и любое моё участие в них немедленно делало меня третьей мишенью. Проще сесть на стул, налить себе чаю и наблюдать, что я, собственно, и делал.

Налил себе чаю из термоса в приёмной. Сел на стул у регистрационной стойки. Поднёс кружку к губам.

Колокольчик над входной дверью звякнул.

Я ещё не донёс кружку до губ, когда понял, что звякнул он в ту самую секунду, в какую ему звякать не полагалось. Я ещё успел подумать: «Кто это? В расписании пусто». И только потом поднял голову.

В дверях стояла Олеся.

Сумочка в руке. Капюшон чуть сдвинут на плечи. На щеках мелкие капли от прошедшего под козырьком дождя. Вид у неё был слегка виноватый.

— Слушайте, — произнесла она, — а может, ему надо что-то купить? Я тут по пути думала. Пелёнки специальные, или корм какой-нибудь… Марина дала денег, сказала: «Пусть берёт, что скажут…».

Так она произнесла ровно первые две фразы.

А потом её взгляд, по профессиональной привычке официантки мгновенно охватывающей помещение и всех, кто в нём присутствует, скользнул по приёмной.

И упёрся в Саню.

Друг стоял посреди помещения. В худи, со взъерошенной макушкой, с густым жёлто-зелёным фингалом под правым глазом, в той характерной для него выпрямленной позе оправдывающегося, которую я знал с девятого класса. Рот у него был приоткрыт, недоговорённое «мебель⁈» ещё висело в воздухе.

Я увидел, как в глазах у Олеси медленно, очень наглядно, по кадрам, как в учебнике по психологии сложился пазл.

Молодой.

В худи.

С фингалом.

Стоит. В Пет-пункте.

У Покровского.

Ксюша застыла. Я застыл. Пух в дальнем боксе застыл.

Саня смотрел на Олесю.

Олеся смотрела на Саню.

Было так тихо, что стало слышно, как в