Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Олеся отсчитала купюры, положила на стойку, забрала переноску с сусликом и развернулась к двери.

— Лесь… — сделал попытку обратиться к ней.

— Спасибо, Михаил. Всего доброго. — холодно ответила Олеся.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул вежливо и грустно.

Дома было не лучше. На кухне по утрам мы с Олесей пересекались молча и на расстоянии. Она варила себе кофе, я жевал бутерброд, и между нами висела такая тишина, что Кирилл, вернувшийся с ночной смены, заглядывал на кухню оценивая температуру атмосферы и тихо уходил к себе, решив, что чай можно попить и позже.

Мне было тоскливо.

Тоска эта имела конкретный адрес и конкретную причину, и шестидесятилетний мозг, привыкший разбирать любую проблему на составляющие, раскладывал и эту: причина — ложь, следствие — утрата доверия, прогноз — неопределённый, лечение — время и честный разговор. Но честный разговор означал бы объяснить Олесе, зачем Саня обливал Комарову чаем, а объяснить это означало бы рассказать про нелегальных зверей, про бланки, про подпольную работу, про всё. И тогда Олеся стала бы свидетелем. А таковые в уголовных делах это расходный материал.

Нет. Пусть злится. Пусть считает меня лжецом и прикрывателем идиотов. Это безопаснее, чем правда.

Сейчас не до романтики, Покровский. На кону выживание клиники.

Четвёртое утро началось с планёрки.

Слово «планёрка» звучало, конечно, громко для собрания из трёх человек и одного пухлежуя в крошечной приёмной Пет-пункта, но я давно усвоил: если хочешь, чтобы люди воспринимали задачу серьёзно, подай её соответствующе. Формат дисциплинирует.

Ксюша стояла у стеллажа с блокнотом, Саня сидел на стуле, Пухлежуй у ног.

— Комарова вернулась из командировки вчера вечером, — обозначил я.

Ксюша перестала дышать. Саня перестал зевать. Пухлежуй продолжил облизывать свою лапу. Единственное существо в помещении, которому ГосВетНадзор был глубоко безразличен.

— Откуда знаешь? — спросил Саня.

— Потому что время уже подошло. Она придёт за нами со дня на день. Может, сегодня. Может, завтра. Документы на петов у нас готовы, тут мы прикрыты. Но есть две проблемы.

Я поднял два пальца.

— Первая: Саня, — начал я.

— Я-то что? — вскинулся он.

— Комарова знает тебя в лицо. Ты тот самый «официант», обливший её чаем. Наверняка в другом кафе, где проходил забор бланков, она увидела твоё лицо. Если она войдёт в мою клинику и увидит за стойкой тебя, запомнившегося ей «на сто лет вперёд», она свяжет два плюс два. Поймёт, что облитие чаем было операцией прикрытия и что клиника от неё пряталась. И тогда вместо плановой инспекции начнётся расследование со всеми вытекающими.

Саня побледнел и фингал на его лице стал ещё заметнее.

— Вторая проблема: Феликс, — продолжил я.

Ксюша кивнула. Тут объяснять не требовалось. Любой сканер покажет «вид не опознан», и дальше лаборатория, скальпель, формалин.

— План такой, — я оперся ладонями о стол. — Как только Комарова переступает порог парадной двери, ты, Саня, берёшь клетку с Феликсом, тихо выходишь через чёрный ход в переулок и гуляешь с ним там, пока она не уберётся. Ксюша стоит у окна на наблюдательном посту. Как видит инспекторшу, сразу подаёт сигнал. Саня, у тебя сорок секунд от сигнала до выхода. Ровно столько идёт Комарова от угла дома до нашего крыльца. Успеешь?

— Успею, — Саня подобрался. — Мих, клетка с Феликсом тяжёлая, но я быстрый. Тридцати секунд хватит.

— Вопросы?

Ксюша подняла руку, как в школе.

— Михаил Алексеевич, а если Комарова придёт не одна? С комиссией? Они же могут войти и с парадного, и со двора одновременно.

Хороший вопрос. Еще недавно эта девочка роняла лотки и верила в ретроградный эфир, а теперь оценивает тактическую обстановку на два хода вперёд.

— Маловероятно, но возможно. Поэтому Саня, прежде чем выходить, сначала выглядываешь. Жизненный опыт, Шестаков. Когда-нибудь ты полюбишь свою работу. Всё, по местам. Ксюша на пост. Саня, перенеси клетку Феликса поближе к чёрному ходу. Мне нужно ещё кое с кем поговорить.

Феликс сидел на верхней жёрдочке. Белый, безупречный, с серебристыми кончиками маховых перьев, которые в свете лампы отливали лунным блеском. Левый глаз прищурен, правый открыт, и рептильная щель зрачка следила за моим приближением. — Ильич, — начал я, останавливаясь у клетки. — Дело есть.

Феликс наклонил голову. Клюв приоткрылся. Закрылся. Снова открылся.

— Партия слушает, — скрипуче он изрек.

— Сегодня возможна эвакуация. Тебя вынесут на свежий воздух через чёрный ход. В клетке. Быстро, тихо, без лозунгов.

Пауза. Перья на груди Феликса медленно встопорщились, поднялись и снова улеглись.

— Трусливое бегство от прихвостней капитала! — заявил он, и голос его набрал ту самую скрипучую громкость, от которой у Ксюши обычно подпрыгивали очки. — Пролетариат должен встречать угнетателей лицом к лицу! Ни шагу назад!

Я вздохнул.

За всё время совместной жизни я выработал к Феликсу тот же подход, что и к самым упрямым пациентам Синдиката: уважать, не спорить по существу, но добиваться своего через ту систему координат, в которой пациент мыслит.

— Ильич, это тактическое отступление, — сказал я ровно. — Ради построения социализма в отдельно взятом Пет-пункте. Если они тебя увидят, социализм закончится в лаборатории. Со скальпелем и предметным стеклом. Ты об этом знаешь, мы с тобой уже обсуждали.

Феликс молчал. Оба глаза теперь смотрели на меня, и рептильные щели сузились до волосяных трещин. Он думал.

— Тактическое отступление, — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Ленин тоже отступал. В Разлив. В шалаш. Для перегруппировки.

— Именно, — подхватил я. — В переулок пойдёшь. В клетке. Для перегруппировки.

Феликс склонил голову набок. Вторая пауза, длиннее первой. Перья на загривке двинулись, как стрелки барометра перед переменой погоды.

— Я требую политических уступок, — заявил он.

Я прислонился к стене и скрестил руки на груди.

— Слушаю, — приготовился выслушивать требования пернатого.

— Если я иду на это унижение, я требую… амнистию для заключённых! — гордо заявил Феликс.

— Подробнее.

— Выпустишь всех зверей из боксов на один день! — Феликс выпрямился на жёрдочке и расправил крылья на полный размах. — Пусть гуляют по стационару! Свободно! Как вольные граждане социальной республики! Хватит держать трудящихся в клетках!

Я представил себе эту картину.

Искорка, огненная саламандра третьего уровня, температура тела под семьдесят градусов гуляет по стационару. Рядом Шипучка, кислотный мимик, плюющийся веществом, разъедающим нержавеющую