Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Огонь, кислота, лёд и бездонный желудок. В одном помещении. Одновременно.

— Сдурел? — искренне спросил я. — Они ж друг друга поубивают. Искорка Пуховику шерсть подпалит, Шипучка всем боксы проплавит, а Пухлежуй сожрёт термометр и три пелёнки.

— Пролетариат сам решит свои противоречия! — отрезал Феликс.

— Ильич, пролетариат друг друга перегрызёт через десять минут, и мне потом ещё неделю чинить стационар. У меня и так денег нет.

Феликс помолчал.

— Час, — сказал он наконец. — Один час свободного выгула. Под твоим присмотром. Боксы открыты, двери стационара закрыты. Внутренняя свобода в рамках внешних ограничений. Диалектика.

Я потёр подбородок. Час. Под моим присмотром, это я смогу контролировать. Искорку с Пуховиком разведу по углам, Шипучку посажу на камень, откуда она никуда не денется, а Пухлежуй будет облизывать всё подряд, но хотя бы ничего не проплавит.

Рискованно. Но выполнимо.

— Ладно, — сказал я. — Выпущу на час. Но под моим присмотром. Договорились.

Феликс кивнул. Степенно, с достоинством.

— Пакт подписан, — объявил он.

— Подписан, — подтвердил я.

Из глубины стационара Пуховик тихо мыкнул: «…гулять?.. сказал — гулять?..»

— Потом, малыш, потом, — ответил ему я.

День покатился своим чередом. Приёмы, рутина, бабушки с мурлоками, подростки с хомяками, один мрачный мужик с похмелья и флегматичным эфирным удавом, нуждавшимся в глистогонке.

Удав лежал на столе, как мокрая верёвка. Даже глаз не открыл, когда я вводил ему зонд. Мужик стоял рядом и смотрел в стену с тем выражением, с которым люди созерцают бездну понедельника.

Ксюша работала за стойкой. Заполняла карточки, принимала оплату, выдавала рецепты. Периодически бросала взгляд в окно и тут же возвращалась к бумагам.

Наблюдательный пост функционировал.

К двум часам приёмная опустела. Я допивал чай у стойки и думал о том, что завтра нужно заказать партию керамических чипов для Панкратычева фенека, когда колокольчик над дверью звякнул.

Я без тревоги, привычным движением поднял голову, потому что звякнуло легко, тихо.

На пороге стояла девочка.

Лет десяти, может одиннадцати. Светлая куртка, рюкзак за спиной, два хвостика. Руки сжимали лямки рюкзака, и глаза были большие и серьёзные.

Маша. Последний раз я видел её, когда мчался в Центральный госпиталь спасать её Тобика. С тех пор, телефонный звонок от мамы, благодарственная коробка конфет, переданная через Зинаиду Павловну, и тишина. Дети быстро забывают, как думал я. Забывают страх, забывают боль, забывают врачей, которые приходят и уходят.

Маша не забыла.

— Дядя Миша, — произнесла она, и голос у неё был тот самый: тихий, серьёзный, чуть дрожащий. — А можно Пуховика проведать?

Что-то тёплое шевельнулось у меня под рёбрами. Незваное, неудобное чувство, от которого шестидесятилетний циник внутри недовольно поморщился, а двадцатиоднолетний парень снаружи улыбнулся.

— Конечно, Маш. Пойдём, — улыбнулся я ей.

Она просияла. В стационаре Пуховик услышал нас раньше, чем мы вошли. Когда дверь открылась, он уже стоял у решётки бокса на всех четырёх лапах, задние чуть подрагивали, но держали. Он тыкался мордой в прутья, и короткий хвост мотался из стороны в сторону с такой частотой, что гудел, как вентилятор.

«…девочка!.. маленькая девочка!.. помню!.. помню запах!..»

Эмпатия зазвенела в голове, и я понял: Пуховик помнил Машу. Запах, голос, прикосновение рук, всё это сохранилось в его памяти с того дня в подворотне, когда она помогла мне нести парализованного барсёнка через двор. Звери запоминают тех, кто их спас. Инстинкт, древнее любых Ядер.

— Ой! — Маша присела на корточки у бокса, и руки её протянулись к решётке. — Ой, дядя Миша, он стоит! На задних лапках! Он же не мог ходить, а теперь стоит!

— Стоит, ходит и бегает, правда с прихрамыванием, но это дело времени.

— Красавчик! — она просунула пальцы между прутьями, и Пуховик немедленно лизнул их шершавым холодным языком. Маша хихикнула и отдёрнула руку. — Холодный!

— Снежный барс, Маш. У них температура тела на пятнадцать градусов ниже человеческой. Ты же помнишь.

— Помню. Он тогда совсем холодный был, я его в куртку заворачивала, а он мне пальцы обморозил. Мама потом ругалась.

Она протянула руку снова, и на этот раз не отдёрнула. Пуховик ткнулся носом ей в ладонь, и глаза его, бледно-голубые, круглые, с тем щенячьим доверием закрылись от удовольствия.

Маша гладила его через прутья. Тихо, сосредоточенно, двумя пальцами по загривку, именно так, как любят барсята. Откуда она знала? Интуиция. Та же самая, что была у Ксюши с кислотным енотом: дети и животные находят общий язык по каналам, которых взрослые не слышат.

— Дядя Миша, — Маша подняла на меня глаза, и в них плескалась надежда такой концентрации, что у меня заныло где-то в районе солнечного сплетения. — А когда он совсем поправится… его можно будет забрать домой? Мы с мамой бы взяли. У нас большая квартира. И балкон застеклённый. Ему бы там хорошо было. Прохладно.

Вопрос, которого я ждал давно. Я к нему готовился.

Потому что Маша была тем ребёнком, который привязывается намертво и не отпускает. Она пришла проведать, а значит, приходила бы снова и снова, и с каждым визитом связь между ней и барсёнком крепла бы, и однажды вопрос «можно забрать?» превратился бы в «почему нельзя?», а потом в слёзы, и тогда объяснять стало бы в десять раз труднее.

Готовился, потому что ответ был невозможный.

Я помнил ту ночь. Ядро Пуховика, слабое, мерцающее, едва живое и мой собственный пульс, который вдруг, на какую-то секунду, совпал с пульсацией этого Ядра, синхронизировался, вошёл в резонанс. Барсёнок перестал дрожать. Сердцебиение выровнялось. Температура упала до нормы. И с того момента, с той секунды, между нами возникло нечто, чему в учебниках отведён целый раздел: первичное Сопряжение. Начальная стадия связи фамильяра с Проводником.

Пуховик был привязан ко мне на уровне Ядра. Разлука убила бы его: медленно, тихо, через угасание. Сопряжённый зверь, отнятый от Проводника, теряет стабильность Ядра за три-четыре месяца. Потом, деградация, кома и тишина.

Говорить это ребёнку нельзя. Говорить правду жестоко, а врать подло.

Я присел рядом с Машей на корточки. На уровне её глаз, как садился когда-то рядом с испуганной саламандрой. Потому что на одном уровне легче говорить трудные вещи.

— Понимаешь, Маш… — я осторожно подбирал слова. — Он бегает, это правда. И с каждым днём бегает лучше.