Промышленная революция - Денис Старый

исступлении рванул на себе камзол, с треском вырывая с мясом пуговицы. Сбросил тяжелую ткань на пол, отшвырнув ее ногой в сторону. Тонкую голландскую рубаху я попросту разорвал на груди, совершенно не заботясь о том, что это казенное имущество, а мне, как прагматичному императору, не пристало быть столь расточительным. Плевать!

Я шагнул к Маше, властно притянул ее к себе. Она подалась навстречу, привстала на цыпочки. Я целовал ее жадно, исступленно, давая волю рукам. То ли в этой невероятной женщине изначально дремал вулкан страсти, то ли мое неистовое желание передалось ей, но она ответила так же судорожно, нервозно. Ее пальцы путались в завязках, помогая мне избавиться от остатков одежды.

Мое измученное болезнью тело всё же попыталось напомнить о себе — в низу живота тягуче, предостерегающе кольнуло. Но я волевым усилием подавил эту слабость. Решил: будь что будет. Да и в конце-концов бобриная струя, в купе с другими примочками и мазями, делает чудеса. И я сам вспомнил, что было такое лекарство, что еще в моем детстве использовал мой дед.

Я подхватил свою женщину на руки, в два шага преодолел расстояние до кровати и бросил ее на перины, словно драгоценную добычу. Стянул с себя последнее — исподнее — и навис над ней. Маша не смотрела на меня взглядом затравленного зверька, как смотрели многие фаворитки на всесильных монархов. Нет, в ее глазах горел дикий огонь хищницы. Тигрицы, которая только того и ждет, чтобы ее тигр наконец-то взял свое.

И тигр не подвел.

В этот миг выяснилось многое. Оказалось, что массивная дворцовая кровать немилосердно скрипит. Оказалось, что тяжелый дубовый стол, у которого мы очутились в пылу страсти, не такой уж и прочный — одна из резных ножек жалобно хрустнула и подкосилась, едва не развалив конструкцию под тяжестью хрупкой Марии Дмитриевны Кантемир и навалившегося на нее всем телом русского императора. Еще оказывается, что на паркете можно забить под колено занозу.

Я тяжело, со свистом дышал. Для моего не до конца окрепшего организма это превратилось в суровый, экстремальный спорт. Если бы не бушующая в крови адреналиновая страсть, я бы, наверное, прекратил это действо, банально боясь схлопотать инфаркт — сердце бешено колотилось, норовя проломить ребра.

Застарелая хворь тоже не ушла бесследно: внутри, там, где сейчас работал мой важнейший мужской инструмент, периодически вспыхивала тупая боль. Но я упрямо продолжал.

Долго, на разрыв аорты, порой балансируя на грани мучения… А когда развязка наконец наступила, я истошно, хрипло закричал.

Подобного коктейля ощущений и эмоций у меня не было за всю мою прошлую жизнь! С одной стороны — вспышка физической боли. Не той черной, поглощающей сознание агонии, которую я испытал, только очнувшись в этом теле, но острой, ледяной, напоминающей о хрупкости человеческого естества.

С другой стороны — это было абсолютное, первобытное счастье. Счастье, которого долго ждешь и которое бьет наотмашь.

Сошлись воедино два важнейших обстоятельства: искренняя, острая влюбленность в Марию Кантемир и пьянящее чувство собственного всесилия. Я снова чувствовал себя полноценным, живым мужчиной, а не умирающей развалюхой, из которой еще совсем недавно лекари с кровью вытаскивали уретральный катетер! Для мужчины это не просто важно — порой и смысл существования.

Эмоции навалились так мощно, что перед глазами поплыли цветные круги, голова закружилась, и я, обессилев, рухнул на подушки — благо, к финалу мы вновь сместились на мягкое ложе.

— Тебе больно? — прерывисто дыша (красавица тоже явно отдала все силы без остатка), испуганно спросила Маша, приподнимаясь и заглядывая мне в лицо.

— Мне… хорошо, — выдохнул я, счастливо жмурясь. — Именно в этой жизни мне так хорошо еще точно не было.

Она провела ладонью по моей влажной груди, остановилась.

— Словно ты живешь вторую жизнь, — чутко вычленила Маша странную оговорку из моих слов.

Я был столь обессиленный и эмоционально истощенный, что даже не отреагировал на такой посыл. Но обнаженная, растрепанная, прекрасная в своей первозданности женщина ждала.

— А я, после того как Господь не дал мне покинуть этот грешный мир на смертном одре, считаю, что и впрямь обрел вторую жизнь, — изящно выкрутился я, притягивая ее к себе и целуя в макушку.

Как сказал кто-то из великих русских классиков в моем покинутом будущем: «Правду говорить легко и приятно». И ведь только что я сказал ей почти абсолютную правду.

* * *

Петербург. Мастерская при Зимнем дворце.

3 марта 1685 года.

Я с улыбкой посмотрел на сопящую женщину. Маша… такая беззащитная, такая красивая, желанная. Остановился, забыв и пуговицу на камзоле застегнуть. Богиня так выгнулась, подмяла под себя и между ног одеяла, продолжила беззаботный сон.

Мда… единственный минус, на данный момент, когда я остался ночью без одеяла, все под себя подгребает. Но, ничего, с этой особенностью любимой женщины я как-нибудь справлюсь.

Тряхнув головой, усмехнувшись, я быстро закончил одеваться и вышел из спальни. Тут же ко мне присоединились трое телохранителей, во главе с Корнеем. Мужики проходят испытательный срок, посмотрим, как справляться будут. Но не одним же Чеботарем… У статусной особы должны быть охранники. Да и покушение же было. Не факт, что последнее.

— Показывайте! — жестко потребовал я, едва переступив порог экспериментальной мастерской при Зимнем дворце.

Меня не ждали. Точнее будет сказать, что, по заведенному мною обычаю, ждали всегда, но не суетились, не вытягивались во фрунт и уж тем более не прекращали работу с моим появлением. Понятное дело: если я перевел эту мастерскую себе под самый бок, чтобы тратить на дорогу от кабинета не больше пяти минут, то бывать в ней я буду постоянно.

И это нисколько не противоречило привычкам того Петра Великого, которого я сменил в статусе хозяина этого тела. Исторического Петра куда чаще можно было увидеть в опилках за токарным станком или с рубанком в руках, нежели чинно подписывающим указы.

— Вот, Петр Алексеевич, извольте взглянуть, — чуть панибратски, как и привык за долгие годы работы с прежним царем, обратился ко мне Андрей Константинович Нартов, с гордостью указывая рукой на стоящий посреди зала агрегат.

— Так, ну-ка показывай! — велел я, подходя ближе.

Передо мной стояла она. Медогонка. Выглядела она монументально — эдакий триумф кустарной инженерии начала восемнадцатого века. По моим чертежам, но все равно по своему сделанная. И это мне нравилось. Нартов понимал, что собирает, дополнял там, где я просто не компетентен. Уникальный инструмент в руках правителя, который затеял начинать Промышленный переворот в вверенной ему Богом стране.

За основу мастера взяли широкую дубовую бочку, намертво стянутую толстыми коваными