Кудей - Дмитрий Васильевич Колесников

Дышать тоже было тяжело — на грудь словно наковальню положили. Каждый вдох грозил разорвать рёбра и лёгкие, но удушье заставляло раз за разом напрягаться. Хотелось кашлянуть, избавиться от комка в горле, но сил на это тоже не было. Сил вообще не было, даже шевелиться. Да что там, я даже глаза раскрыть не мог: веки налились свинцовой тяжестью, как и всё тело.

Где‑то на периферии сознания мелькнула какая‑то мысль, но ухватить её не смог, и погрузился в болезненный сон.

Второй раз проснуться получилось гораздо легче. Тяжесть в теле была меньше, боль в груди ослабла, и даже дышать стало проще. Я попробовал открыть глаза, это удалось, хоть и с трудом. Медленно, не поворачивая голову, так как на это всё ещё не было сил, огляделся.

Какая‑то комната в стиле киношных декораций о средневековье. Комната небольшая, даже меньше, чем у меня в однушке, с крохотным окошком, в которое сквозь пыльное стекло проникает красноватый свет. Лучи солнца освещают стену, возле которой я лежу.

Стена прикрыта ковром, но даже сквозь толстый ворс чувствуется холод каменной кладки. Почему каменной? А потому что там, где кончается ковёр, начинается неоштукатуренный камень в разводах связующего раствора. Камень разный по цвету и размеру, создаёт своеобразное мозаичное панно от пола до потолка.

По ощущениям, я лежу на матрасе, набитом пахучей травой. Под головой у меня подушка, которая тоже пахнет каким‑то сеном. Запах приятный, словно на свежескошенный луг вышел.

Скосил глаза вниз. Грудь забинтована, ниже бинтов лежит край одеяла. Одеяло тонкое — под ним проступают очертания моего тела с торчащими вверх ступнями. Попробовал пошевелить пальцами ног… получилось. Пальцы рук? Тоже слушаются. Погладил грубоватый ворс одеяла, решил, что это какая‑то шерсть.

Голова не болит, но хочется закрыть глаза и опять уснуть. Попытался вспомнить, как я оказался в таком положении и в этом месте. Голова была ясная, но мысли шевелились вяло — мозг протестовал и требовал отдыха.

Не согласился с ним — и в памяти начали всплывать воспоминания, словно пузыри в тягучей жидкости. Всплывёт такой пузырь, натягивая маслянистую тягучую плёнку, помедлит немного, а потом с тихим чпоканьем выдаёт очередную порцию.

Поликлиника, где врач требовал лечь на обследование. Бугурт, на который меня подрядили возить туристов. Неровная чаша с напитком, пахнущим вишней и смородиной. Потом: холодное ложе, ощущение паники, тихий голос в темноте. Герцман, вонючее ведро, тошнота…

После этого: монах, отец Игнатий, мягкий свет в его ладонях, тепло, проникающее в сердце и разливающееся по всему телу, ощущение вернувшейся молодости. Поездка к барону, который был связан с чернокнижником, перенёсшим нас в этот мир, и…

Бой.

Да, бой. Катана в моих руках. Меч был сделан не по канонам, но хорошо слушался, ладони прилипали к рукояти, а клинок просился в битву. Крики ярости, лязг стали, мат со стороны молодёжи и утробное хыканье физрука, когда он рубил бело‑синего…

Потом — визг женщин и спина солдата в кольчуге, прикрытой двухцветным сюрко. Я опоздал: ламарский солдат первым ударом разрубил затылок Муратовой, а вторым оглушил Крыгину. Он что‑то кричал, но я не слушал его. Голос Аматерасу гремел у меня в голове, когда тело начало движение.

Кончик меча перечеркнул тёмную полоску загорелой кожи между кирасой и морионом, почти отделив голову от туловища. Я успел крутануться, отбить выпад и нанести ответный удар, но тут…

Да, теперь понятно, почему рыцари ушли с поля боя. Грошовая пуля, выпущенная с десяти шагов, с лёгкостью отправит на тот свет любого, даже самого искусного фехтовальщика. А уж меня такой кусочек свинца сбил с ног, словно налетевший грузовик.

Потом я лежал и смотрел в небо, чувствуя, как затухает жизнь в теле. Потом свет померк, а потом… А потом я очнулся здесь. Живой и даже выздоравливающий. Я бы сочинил хокку по этому поводу, но не сейчас. Да и поэт из меня…

Скрипнула дверь, послышались лёгкие шаги — и в поле зрения появилось озабоченное лицо Великой Волшебницы Дарисветы, как она себя переименовала всего два дня назад. Заметив, что я смотрю на неё сознательно, Крыгина радостно заулыбалась.

— Очнулись, Дархан Имранович? — тихо спросила она. — Кудей сказал, что вы должны в себя прийти к ужину, вот я и решила вас проведать.

Я попытался кивнуть и сказать что‑то, но блондинка замахала руками:

— Нет‑нет, вы лежите, не шевелитесь! Вам сейчас надо сил набираться, вы же кровью истекли там, на поляне.

Я хотел узнать, чем закончилась битва и где мы, и Карина Александровна, видимо, по выражению моего лица догадалась, о чём я хотел спросить. Она уселась на табурет, стоявший рядом с кроватью, взяла с прикроватной тумбочки глиняную кружку с соломинкой и вставила соломинку мне в рот.

— Глотните, только немножко, — предложила она. — Вам сейчас надо пить, есть и спать, если хотите поправиться.

Я осторожно втянул солоноватую жидкость, сделал глоток и благодарно моргнул. Девушка убрала кружку, расправила складки на платье.

— Вот, — сказала она. — Разжилась новым гардеробом. Слуги разбежались, многие комнаты взломаны, разграблены. Даже не представляю, почему это не украли, тут и серебро, и жемчуг. Торопились, наверное.

Она посмотрела на меня и смутилась:

— Простите, Дархан Имранович, опять я на тряпьё съехала. Я на Земле… На Старой Земле, в смысле, блог про моду вела. Ну как вела… Пыталась, скорее. То одно пыталась, то другое, то третье… Мода, сплетни, знаменитости. На тусняк этот средневековый припёрлась зачем‑то… Ну ладно, чего уж там.

Она вздохнула, задумчиво глядя в окно. Я молча смотрел на неё, борясь с сонливостью.

— Я чего к вам пришла‑то, — проговорила Крыгина, выходя из задумчивости и глядя мне в глаза. — Я вам спасибо хотела сказать, вот. Кабы не вы, лежать бы мне рядом с Эльвирой. Или не рядом, а где‑нибудь в лесу — оттраханной, с перерезанным горлом. Или ждать, пока оттрахают на алтаре… И опять же, горло перережут. Или ещё что. В общем, спасибо вам, Дархан Имранович.

И я почувствовал, как её ладонь сжала мою. На глазах почему‑то навернулись слёзы, и я заморгал. Крыгина достала откуда‑то платочек и аккуратно промокнула влагу с моего лица.

— Вот дура, — бормотала она под нос. — Говорил же Кудей, что волновать вас нежелательно, а я лезу тут со своими глупостями.

Я хотел ей сказать, что вовсе она не дура и слова её — не глупость, но потом подумал, что