Год 1994-й. Крах Гегемона - Александр Борисович Михайловский

на недоброжелательность по отношению к Биллу поднималось во мне. Что бы он представлял из себя, не будь меня рядом в качестве супруги? Ничего! Ему не хватило бы характера, чтобы занять высшую должность в государстве. По сути, несмотря на свой ум, он был размазней… и его увлечение женщинами, не прошедшее с годами, косвенно свидетельствовало об этом. Неосмотрительный, несамостоятельный, поверхностный, легко управляемый. Во многом он так и остался мальчишкой. Его положение — это моя заслуга. Но ради него ли я делала это все? Он, конечно, думает, что ради него, любимого и ненаглядного. Но нет… Все это было нужно в первую очередь мне! Ради другого человека я бы палец о палец не ударила.

И тут мои рассуждения подходили к той черте, когда становилось очень не по себе. Я словно заглядывала в себя — и видела там, внутри, черную манящую пропасть. Но остановиться не могла, и всякий раз завершающая мысль повергала меня в состояние одновременно и ужаса, и восторга. Вот в чем она заключалась: если бы мне предложили отказаться от мужа и семьи в обмен на то, чтобы самой занять должность президента, я бы согласилась не раздумывая. Вот что действительно стоит жертв! Власть и влияние, возможность решать судьбы целых народов… А главное, что для общества я была бы не закулисным советником и приложением к мужу, а главной фигурой! Первая в Америке леди президент! Я была достойна этого, воистину достойна. Как никто другой.

Однако эти фантазии мой холодный здравый ум воспринимал как гораздо менее осуществимые. Но не невозможные. И тут только выдержка могла помочь мне. Кто знает, что изменится в нашей Америке через несколько лет… Пока же я свято блюла реноме первой леди, уважающей своего великого супруга, хотя на самом деле ревновала его к успеху. Он, конечно, ни о чем не догадывался, и, как это свойственно всем мужчинам, приписывал себе гораздо больше личных заслуг, чем было на самом деле.

Хоть меня и не задевали его похождения, я ненавидела женщин, с которыми он интимно контактировал. И это вовсе не парадокс. Это была не та банальная женская ревность, проистекающая из обиды, что кто-то в чем-то лучше меня. Я ненавидела их как символ слабости Билла — то, в силу чего он по факту не был достоин стоять во главе государства. Гипертрофированная похоть супруга свидетельствовала о его незрелости и напоминала о том, что исключительно благодаря своей жене он стоит на пике славы. Мне становилось известно обо всех его интрижках, даже самых незначительных. И я, используя свои возможности, втихую старалась делать так, чтобы очередная молоденькая шлюха не имела возможности продвинуться в карьере… Биллу и в голову не пришло бы интересоваться судьбами этих девиц — для него они не представляли ценности. Он вступал с ними в связь так, как прогуливающийся человек, увидев милого котенка, наклоняется, чтобы погладить его, и затем идет дальше, тут же забывая об этом мимолетном эпизоде.

Собственно, с некоторых пор любвеобильность мужа стала приносить проблемы. В этом плане больной удар по моему самолюбию нанес восемьдесят восьмой год, когда одна из его интрижек выплыла на поверхность, что помешало ему победить в предвыборной гонке. Кресло президента просто ускользнуло из-под его носа! И вдобавок во всех газетах смачно обсуждали подробности той грязной истории, и я кипела от бешенства и чувства унижения. Тогда у нас состоялся очень серьезный разговор. Никто бы никогда не догадался, что я умею превращаться в разъяренную фурию… Но когда на кону стоит так много, то тут не до реверансов. Вот и муж видел меня такой впервые.

Билл божился, что подобного больше никогда не повторился. У него в глазах стояли слезы, он был похож на побитого щенка. Клялся, что отныне даже не взглянет на других женщин! Как же он был жалок… Я прекрасно знала, чего стоят эти обещания, но сделала вид, что поверила, надеясь лишь на то, что он станет осторожнее.

Хуже всего было то, что на людях и перед прессой мне приходилось просто виртуозно притворяться, отстаивая честное имя супруга, со всем пылом уверяя, что гадкая история — клевета и происки конкурентов. Я улыбалась и всем видом показывала, какая гармония царит в наших отношениях… И мне верили. Еще бы — я умела быть более чем убедительной. Публика меня любила. Образ безгранично преданной жены хорошо воспринимался ею.

Билл, только благодаря мои неимоверным усилиям, все-таки выиграл президентские выборы в девяносто втором году… Конечно же, в отношениях с женщинами он не успокоился, и во мне поселилось беспокойство. Сейчас, когда мы достигли вершины возможного, любой скандал мог стать смертельно опасным. Однажды мой муж непременно снова проколется, и мы с ним полетим в тартарары. И только ощущение могущества, а также открывшиеся практически безграничные финансовые возможности, сглаживали это чувство. Я с наслаждением играла свою роль. В газетах и на телевидении меня представляли как жизнерадостную особу, добрую мать и хорошую жену.

Впрочем, кое-кто в Белом доме смотрел на меня косо. Там работали отнюдь не дураки. Однако я старалась не придавать этому значения. Впереди у нас были большие перспективы, и дела увлекли меня, давая ощущение достаточно твердой почвы. Выиграв Холодную войну и под корень ликвидировав советскую угрозу, Америка уверенным курсом шла к благополучию и процветанию, которое должно было стать вечным. В будущем Соединенные Штаты виделись мне тысячелетней державой-гегемоном, над владениями которой никогда не будет заходить солнце. Это должна быть Новая Римская Империя, перед волей владык которой покорно склонялись бы мелкие племенные вожди по всему миру, зная, что перечить американскому Президенту и Конгрессу просто немыслимо. Это воистину должен был быть конец истории и фиксация достигнутого величия.

Но в этом деле было одно тревожное обстоятельство. Как женщина с Йельским университетским образованием, я хорошо знала историю, и помнила, как разгромленная и униженная Германия через двадцать лет сумела подняться из праха и еще один раз пыталась оспорить у Атлантических наций мировое господство. Допустить повторения той истории было немыслимо, поэтому мне и мужу предстояло проложить все усилия к тому, чтобы и Россия, ядро бывшего Советского Союза, тоже окончательно распалась на враждующие между собой элементы, а слово «русский» стало синонимом самого дикого варварства. Все ценные полезные ископаемые должны были стать достоянием американских компаний, а остальное следовало попросту уничтожить. Однако говорить о таком вслух было невозможно — все требовалось проделать в негласном режиме, чтобы объявить о конечном результате в тот момент, когда изменить или