Старатель - Тим Волков

— Пошли.

Болото осталось позади, но воздух здесь всё ещё был сырым, тяжёлым. Лес стоял стеной, мрачный, настороженный. Мы шли берегом, там, где река, огибая скалы, делала широкую петлю. Ваня шагал уверенно, безошибочно выбирая тропу среди камней и корней. Я едва поспевал, то и дело цепляясь за выступающие корни.

Чем дальше мы уходили от болота, тем светлее становилось. Лес расступался, уступая место каменистым осыпям и невысоким скалам, поросшим мхом и лишайником. Река здесь была широка и спокойна, вода казалась почти чёрной в тени нависающих берегов.

Мы шли молча. Я думал о Завьялко, о том, как глупо и бессмысленно он погиб. Жадность — страшная вещь. И до добра никогда она не доводила.

Ваня остановился, поднял руку.

— Там, — сказал он, указывая вперёд.

Я посмотрел. Берег здесь круто поднимался вверх, образуя каменистый выступ. Река, огибая его, делала резкий поворот, и дальше открывалась широкая, залитая солнцем луговина. Ваня свернул с берега и начал подниматься.

Подъём был крутым, ноги скользили по осыпающимся камням, но эвенк шёл уверенно, находя опору там, где её, казалось, вовсе не было. Я карабкался за ним, хватаясь за корни и ветки. Сердце колотилось, но мысль о том, что там, наверху, может ждать находка, гнала вперёд.

Мы вышли наверх. И замерли.

Отсюда, с высоты, открывался вид, от которого перехватывало дыхание. Река внизу изгибалась широкой подковой, образуя огромную, залитую солнцем луговину. Вода в ней была прозрачной, бирюзовой, и на мелководье виднелось каменистое дно. За рекой стеной стояли кедры — тёмные, почти чёрные, их кроны уходили в самое небо. Дальше, за лесом, поднимались горы — синие, подёрнутые дымкой, с белыми снежными пятнами на вершинах. Тишина здесь была какой-то особенной, как в храме.

— Красиво, — тихо сказал я.

Ваня кивнул, не оборачиваясь. Он стоял, вглядываясь вниз, туда, где у самого берега темнели три старые сосны, выделявшиеся среди кедров своей светлой, почти оранжевой корой.

— Вон там, — сказал он, указывая. — Между теми соснами.

Мы начали спускаться. Спуск был не легче подъёма. Ноги то и дело соскальзывали с мокрых камней, руки хватались за кусты, которые, казалось, только и ждали, чтобы вырваться из земли. Ваня двигался вниз с лёгкостью горного козла, и я старался не отставать. Затея с прогулкой не казалось уже такой хорошей.

Наконец, мы оказались внизу. Река здесь журчала совсем рядом, перекатываясь через камни, и воздух был влажным, напоённым запахом сырой земли и прелых листьев. Ваня повёл меня к соснам. По мере приближения я начинал различать детали. Между деревьями, на небольшой проплешине, чернел провал, затянутый прошлогодней листвой и сухим папоротником. Но если присмотреться, можно было разглядеть, что это не просто яма — вход. Узкий, низкий, почти незаметный, но явно рукотворный.

— Здесь, — сказал Ваня, опускаясь на корточки и разгребая листву.

— Пещера?

— Похоже на то.

Я присмотрелся. Над входом, едва заметный, выветренный почти до полной неразличимости, угадывался нарисованный крест.

— Бери лопаты, — скомандовал я.

Мы принялись расчищать завал. Работа шла медленно — камни были тяжёлыми, земля слежавшейся за долгие годы. Лопаты вгрызались в грунт, и мы по очереди сменяли друг друга, когда руки начинали неметь.

Наконец, когда солнце уже перевалило за полдень, проход открылся. Узкий, низкий, но достаточный, чтобы протиснуться. Я зажёг факел и полез первым.

Внутри было темно и сыро. Воздух — спёртый, тяжёлый, с запахом гнили и ещё чем-то, отчего к горлу подступала тошнота. Факел выхватывал из мрака неровные каменные стены — пещера была искусственно расширена, на сводах виднелись следы кирок и лопат.

Я шагнул вперёд. И тут же наткнулся на ящики.

Они стояли вдоль стен, несколько штук, составленных друг на друга. Я подошёл к ближайшему, поддел крышку лопатой. Дерево развалилось от прикосновения, рассыпавшись трухой. Внутри — серая, спрессованная масса, в которой едва угадывалось зерно. Мука. Истлевшая, превратившаяся в пыль.

Следующий ящик — то же самое. Крупа, когда-то бывшая гречкой, теперь лежала чёрной, смерзшейся коркой. Я перешёл к третьему. Ржавые кирки, покрытые зелёной коркой, рассыпались в руках, едва я к ним прикоснулся. Лопаты, обломки кайл, какие-то скобы — всё проржавело, истлело, превратилось в груду бесполезного металлолома.

— Пусто, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в этой каменной гробнице. — Всё сгнило.

Ваня, вошедший следом, молча оглядывал пещеру. В глазах эвенка я прочёл разочарование. Он надеялся на большее. Я — тоже.

— Идём, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Зря потратили день.

Но Ваня не двинулся с места. Он стоял, вглядываясь в дальний угол пещеры, туда, где свет факела почти не достигал. Его лицо было напряжённым, глаза сощурены.

— Там, — сказал он, указывая в темноту.

Я поднял факел повыше. В дальнем конце пещеры, за грудой осыпавшихся камней, угадывался ещё один проход. Узкий, низкий, почти незаметный. Заваленный так же, как и вход.

— Ещё один лаз, — сказал эвенк, подходя ближе.

Мы принялись разбирать завал. Камни здесь были мельче, но лежали плотно, будто их намеренно уложили, чтобы закрыть проход навсегда. Ваня работал быстро, его руки мелькали в свете факела, отбрасывая камни в сторону. Я помогал, стараясь не думать о том, что может быть за этой стеной.

Наконец, последний камень отвалился. Проход открылся, и я сунул факел внутрь.

Свет выхватил из тьмы то, от чего у меня перехватило дыхание.

Скелеты. Десятки скелетов, лежащих в беспорядке, друг на друге, вдоль стен, в центре — везде. Некоторые были аккуратно уложены, другие застыли в неестественных позах, будто смерть застала их в движении. На многих ещё держались остатки одежды — истлевшее сукно, клочья шинелей, обрывки ремней. Военная форма.

Я шагнул внутрь, стараясь не наступить на кости. Воздух здесь был ещё тяжелее — запах тлена въелся в камни, в землю, казалось, в сам воздух. Факел дымил, и в его свете черепа с провалившимися глазницами смотрели на меня с немым, многовековым укором.

— Господи… — выдохнул я.

В центре этого склепа, среди костей и истлевшего тряпья, стоял стол. Грубо сколоченный из неструганых досок, он уцелел чудом — ножки подгнили, но столешница ещё держалась. На ней лежала толстая книга в кожаном переплёте. Полковой журнал.

Я подошёл, стараясь ступать осторожно, чтобы не потревожить покой. Кожа переплёта была покрыта плесенью, но когда я сдул пыль, буквы проступили отчётливо. Я раскрыл журнал. Бумага истлела по