Корсаков. Том 3 - Владимир Кощеев

Он уже знал. И пришёл не спрашивать разрешения, он принёс ответы, и она их прочтёт.

— Мам, — произнёс Иван, — ты имеешь право прочитать это сама. До того, как я начну с кем-то разговаривать. До Лопухиных. До Долгоруковых. До кого угодно. Это твоя жизнь. Не моя месть.

Анастасия Александровна почувствовала, как пальцы сами ложатся на край папки. Ещё не открыла, но уже была внутренне готова пережить очередную боль. Точно так же, как переступала через всё, чтобы защитить собственных детей от мира.

— Ты уже прочитал? — спросила она, хотя ответ и был очевиден, но это позволяло оттянуть момент.

— Да.

Просто, коротко, откровенно. Как и должно поступать целителю — не давая призрачным страхам пациента поднять голову. Есть диагноз, есть лечение, и есть воля человека, который поставит тебя на ноги, хочешь ты того или нет.

— Дарья? — ещё один вопрос, который вырвался сам, потому что всё внутри уже сопротивлялось.

Не открывать папку. Не знать. Подчиняться. Ей нельзя рваться на свободу. Потому что ей запрещено знать правду. Оставайся маленькой, незаметной и живи, пока и это не потеряла.

— Это она собрала, — произнёс Иван.

И в этой короткой фразе снова проступило то, что он на самом деле чувствовал. Сам факт, что наследница престола сделала для него, для них. Он вызывал у Ивана гордость. Он гордился Дарьей.

Вот же проклятый мир. В нём можно было одновременно принести матери доказательства её разрушенной судьбы и гордиться девушкой, которая эти доказательства нашла.

— Хорошая будущая государыня, — тихо сказала Анастасия Александрона, чувствуя, как сдавливает горло. — И хорошая девочка.

Он улыбнулся, правильно понимая, что для неё любая молодая девица всё равно будет девочкой. Как он сам всегда будет для матери сыном, которого она однажды взяла на руки совсем крохой, и с тех пор так и видит его маленьким, нуждающимся в её тепле и любви больше, чем кто-либо на свете когда-либо заслуживал её мимолётного внимания.

— Ты её любишь?

— Да.

Слишком просто.

Без смущения, без ухода в сторону, без «мам, не сейчас». Иван признавал этот факт так же легко, как и любые другие вещи. Без попытки прикрыться, спрятаться. Именно так, как и должен отвечать мужчина.

Анастасия Александровна кивнула.

— Тогда я постараюсь не возненавидеть её за то, что она принесла тебе эту папку, — произнесла она.

— Она боялась именно этого, — ответил сын, не торопя мать, не сводя взгляда с её лица, но и не давая отбросить папку, как ядовитую змею.

И рядом с ним снова хотелось верить, что пока она смотрит, пока он рядом, она может сделать ещё один шаг. К правде, к свободе, к тому, что чужое влияние отступит. Даже если больно, даже если страшно. Она может сделать шаг вперёд, потому что её дети рядом.

И это важнее чужого навязанного страха.

— Умная девочка.

— Женщина, мам.

Анастасия Александровна на миг прикрыла глаза.

Все они слишком быстро становились женщинами, когда старшие рода вспоминали о престоле.

Она открыла папку.

Первый лист оказался хронологией: сухие строки, даты, имена, приёмы, встречи, пометки Долгоруковых. Так писал бы действующий прокурор, собирая дело перед тем, как дать ему ход. И одного этого хватило для того, чтобы глава рода Корсаковых осознала: здесь если не всё, то практически все факты.

Факты, которые принесла дочь Железной Екатерины, санкционировавшей уничтожение собственной подруги.

Анастасия Александровна читала быстро. Слишком быстро для человека, который видит подобное впервые. Но она видела всё это не впервые, это была её жизнь, которую изложили со стороны посторонние люди в то время как она находилась внутри и считала всё совершенно не тем, чем оно было на самом деле.

Стыд, ошибка, молодость, слабость, дурная влюблённость. Наказание за то, что когда-то слишком много захотела.

Она перевернула страницу.

Михаил Константинович Долгоруков.

Екатерина Юрьевна Шереметева.

Юрий Петрович Шереметев.

Лопухины.

Анастасия смотрела на фамилии, и где-то внутри поднималось не удивление, а мерзкое, почти физическое узнавание. Вот оно то, что всегда стояло за спиной, но не имело лица.

И даже наведённый страх отступил перед растущей в груди яростью.

Всё, чем она жила эти двадцать лет, большую часть собственной жизни, и считала собственной ошибкой, теперь разворачивалось перед ней чужой интригой. Просто за то, что она существовала, а Катька не удержала ноги вместе, её уничтожили, унизили и растоптали. Превратили умную и способную девицу в напуганную мать, которая пыталась удержать мир, пока растут её дети.

— Юрий Петрович, значит, — произнесла она. — А Катя знала. Разумеется, она знала.

Перед её глазами вставала не Железная Екатерина, а та самая Катя, которую она считала своей подругой. С которой они прошли столько, что тогда им, восемнадцатилетним дурочкам, казалось, будто они были вместе всю жизнь. И которая схватилась за нож, едва ей привиделась опасность от подруги.

Иван не торопил, не вмешивался и не говорил ничего, давая ей прожить всё от начала до конца. Она видела без всякого целительского взора, как в нём кипит ярость, как он сдерживает себя от того, чтобы устроить ещё одну войну родов, в которой все виновные в её боли проиграют.

Мальчик, который когда-то тянул ручку к ней, теперь стал сыном, готовым сжечь мир за то, что мир с ней сделал.

— Я не знала всей правды, — после долгой паузы проговорила она. — Но Катя… Она после моего брака смотрела на меня не как подруга. Она меня боялась. Тогда мне казалось, что она боялась за меня, а теперь… Она боялась, что воздействие спадёт.

Иван промолчал, позволяя ей выговориться до конца.

— Я думала, это из-за неловкости, — продолжила Анастасия. — Она получила Мишу. Я получила… твоего отца. Я ведь уже не могла вернуться, не могла занять место рядом с наследником престола, даже если бы захотела. Никто не пустил бы разведённую женщину до императора.

— Здесь есть стенограмма её разговора с Юрием Петровичем.

Пальцы Анастасии на мгновение сжались на бумаге.

— Не сейчас, — сказала она.

— Хорошо, — не стал давить он, давая ей самой выбрать, что и когда узнать до конца.

Анастасия перевернула ещё лист и застыла.

Там уже не было светской хроники, только сухие заключения. Старые, осторожные, мерзко аккуратные. Она читала и вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Не потому, что слова были неожиданными. Потому что они слишком хорошо ложились на старые шрамы.

Отказаться. Не идти. Не писать. Не просить. Не возвращаться. Не унижаться. Не вмешивать Долгоруковых. Не смотреть в сторону Михаила