Наладчик 3 - Василий Высоцкий

Он посмотрел мне прямо в зрачки. И я почувствовал, как этот старый лис пытается прощупать мою ауру. Я не стал закрываться. Я выдал ему тот самый взгляд полковника спецназа, который видел смерть и знает ей цену.

Ли Вэй едва заметно кивнул. Уголки его губ дрогнули. Он что-то негромко произнес на своем языке.

— Товарищ Ли Вэй спрашивает, — перевел молодой парень-переводчик, — правда ли, что в вашем Центре молодые люди учатся не только технике, но и… искусству борьбы за справедливость?

— Мы учим их защищать свой дом, — просто ответил я. — А справедливость — это когда честный человек может спокойно пройти по улице. И чтобы вор сидел в тюрьме. Независимо от того, какой у вора партбилет в кармане.

Сидоров нервно кашлянул, покосившись на меня. Моя прямота его пугала. Но китаец снова кивнул, и в его глазах блеснула искра интереса.

Следующий час мы работали на износ. Шуруп демонстрировал свои радиостанции, собранные из «мусора», которые били на пять километров. Михан на матах крутил двухметрового добровольца из «младшей группы» так, что у зрителей захватывало дух. Я видел, как Ли Вэй делает пометки в маленьком блокноте.

Но идиллия закончилась, когда мы перешли к «красным ящикам».

Я подвел делегацию к одному из таких ящиков, висящему в фойе.

— Это — наша система обратной связи, — пояснил я. — Каждый житель может бросить сюда записку. С жалобой на несправедливость, с предложением по улучшению района или… с информацией о подозрительных личностях.

Сидоров заулыбался:

— Да-да, прекрасная инициатива! Мы в горкоме уже готовим постановление о внедрении этого опыта во всех районах Москвы!

— Слабо готовите, товарищ Сидоров, — я холодно посмотрел на него. — Внедрять надо там, где система работает. А не там, где её имитируют.

Я открыл ящик своим ключом. Достал пачку листков.

— Вот, например, свежая почта. Пишет нам учащийся ПТУ-12. Жалуется, что в их столовой вместо мяса в котлеты кладут размоченный картон. А директор столовой — ваш хороший знакомый, Сидоров. Мы вчера проверили склад этой столовой. Нашли там две тонны «левой» говядины, подготовленной к вывозу на рынок.

Лицо Сидорова стало цвета мокрого асфальта. Он открыл рот, но звука не последовало.

— Товарищ Ли Вэй, — я повернулся к китайцу. — Вот это и есть наш главный метод. Мы не ждем, пока бюрократия соизволит обратить внимание на проблему. Мы находим проблему сами и… решаем её.

Я кивнул Кабану. Серега шагнул к Сидорову, мягко, но неотвратимо беря его под локоть.

— Товарищ Сидоров, там на улице машина ждет. Из КГБ. Полковник Смирнов очень просил вас заехать на чай. Обсудить поставки говядины в ПТУ.

Китаец Ли Вэй внимательно наблюдал за этой сценой. Когда Сидорова, мелко трясущегося, вывели из зала, старый коммунист подошел ко мне вплотную.

— Вы режете гниль живьем, — произнес он через переводчика. — Это больно. Но это единственный способ спасти тело. Наш председатель Мао говорит: «Политическая власть исходит из ствола винтовки. Наш принцип — партия командует винтовкой; совершенно недопустимо, чтобы винтовка командовала партией». Но вы доказали, что власть рождает еще и правда.

Он протянул мне руку. Я пожал сухую крепкую руку.

— Мы будем учиться у вас, товарищ Мордов. Нам нужны такие «Центры» в Пекине и Шанхае. Чтобы наши молодые хунвейбины стали не разрушителями, а строителями.

Когда делегация уехала, я остался в пустом фойе. Внутри было странное чувство опустошенности.

Я сел на скамейку, закурил. Дым медленно поднимался к высокому потолку.

— Гендос, ты чё, реально его сдал? Прямо при китайцах? — Шуруп подошел, потирая руки. — Сидоров же… он же большая шишка.

— Был шишкой, стал опилками, — я стряхнул пепел. — Шелепин дал мне карт-бланш. Если мы будем миндальничать с такими «сидоровыми», то грош цена всем нашим реформам. Система должна знать: неприкасаемых больше нет.

Вечером я зашел за Светочкой.

Она ждала меня у Универмага. Вечерняя Москва была прекрасна. Огни фонарей отражались в лужах, из открытых окон доносились звуки радио.

Мы шли по набережной, и я чувствовал, как её рука доверчиво жмется к моей.

— Гена, — тихо сказала она. — А ты знаешь… На работе сегодня все шептались. Говорят, в министерстве торговли большие аресты. И Зоя Михайловна какая-то странная… Ходит, всё проверяет по десять раз. Боится чего-то.

Я прижал её к себе.

— Пусть проверяет, Светик. Это полезно для здоровья. А ты не бойся. Пока я рядом — над тобой всегда будет чистое небо.

Я посмотрел на темную воду Москвы-реки. Глобальные процессы…

В этот день в ООН обсуждали вопрос о принятии КНР в состав организации. А в моем мире, в моей стране, сегодня просто стало на одного вороватого чиновника меньше.

Маленькая победа в большой войне.

Я вдохнул прохладный осенний воздух. Сентябрь семьдесят первого продолжался. Шелепин закручивал гайки, китайцы записывали рецепты, а я… я просто жил. И впервые за долгое время мне не хотелось ничего менять в этом моменте.

Но я знал — это затишье перед бурей. Чиновники на местах сопротивлялись. Они копили злобу, они прятали деньги и ждали случая, чтобы ударить в спину.

«Ну что же, — подумал я, глядя на звезды. — Приходите. Мы вас ждем. У нас ящики большие, на всех хватит».

За спиной раздался рокот мотоцикла. Кабан и Михан возвращались с патрулирования. Район спал спокойно.

Я улыбнулся Светочке и мы пошли дальше, вглубь московских переулков, где весна и осень смешались в один бесконечный, удивительный коктейль новой жизни.

Сентябрь перевалил за середину. Москва окончательно облачилась в золото и багрянец. По утрам на траве в парках уже белел первый хрупкий иней, а воздух стал таким прозрачным, что казалось — протяни руку и коснешься шпиля МГУ на другом конце города.

В моем кабинете в райкоме комсомола теперь пахло не только казенной бумагой, но и свежезаваренным китайским чаем. Подарок товарища Ли Вэя. Настоящий, листовой, от которого сердце начинало колотиться как бешеный метроном, а мозг выдавал идеи со скоростью пулемета Калашникова.

На столе лежала пухлая папка с отчетами о работе «красных ящиков». За две недели после ареста Сидорова количество писем увеличилось втрое. Люди поверили. Страх перед «неприкасаемыми» начал трескаться, как лед на реке в апреле.

— Геннадий Семенович, к вам полковник Смирнов, — голос секретарши Людочки (да-да, той самой, которую я когда-то «ускорил» в коридоре, а теперь она души во мне не чаяла) звучал почтительно.