Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

том, что ни один член вашей семьи — ни Елизавета Сергеевна, ни Анна Дмитриевна, ни ваши будущие потомки в любом поколении — никогда не подвергнется давлению, преследованию или ущербу со стороны рода Шуйских. Никогда. На бумаге, с подписями. Формулировку выберете сами.

Он замолчал, отпил чай.

— В обмен мы просим одну вещь. Одну. Вы отказываетесь от идеи Совета родов. Не «не собираете» — именно отказываетесь, окончательно. Прекращаете контакты с Салтыковыми, Горчаковыми, Морозовыми, Безуховыми. Если есть ещё кто-то, кого я не назвал, — и от них тоже. Никаких претензий по нашим прошлым делам — тем двадцати двум, о которых вы осведомлены. Тверская земля остаётся в собственности Воронцовых, но передаётся «Шуйский Капитал» в долгосрочную аренду на сорок девять лет. Арендная плата — один рубль в год.

Он откинулся на спинку стула.

— Подведу итог. Вы получаете всё, что было у Воронцовых раньше, плюс двадцать миллионов, плюс карьеру лично для вас, плюс мир для семьи на поколения вперёд. Мы получаем Тверскую землю и гарантию, что Совет не будет собран. По моим оценкам, это очень хорошая сделка. Признаюсь честно — я редко предлагал кому-либо условия настолько выгодные.

Он посмотрел на меня. Спокойно. И стал ждать ответа.

Глава 18. Мой ответ

Я молчал.

Не из тактики — мне просто нужно было время. Денис Шуйский не торопил. Терпеливый человек.

Я думал. И, если честно, это была действительно хорошая сделка. Не «слишком хорошая, чтобы быть правдой» — а объективно хорошая. Я считал на ходу, бухгалтерская привычка работала сама. Долг списывается — шестьдесят семь миллионов. Плюс двадцать сверху. Плюс зарплата два миллиона в месяц — за год двадцать четыре. Плюс бонус. Плюс гарантия безопасности семьи, которая в их мире, где людей доводят до могилы через бизнес и стресс, стоит дороже любых денег.

Это было спасение. Полное, чистое, без полутора лет суда, без риска получить полмиллиарда поддельного долга, без необходимости каждый день жить в напряжении.

Я мог это взять.

И секунд пять — я честно хотел взять.

Не от слабости. От усталости. У меня всего неделю назад тело перестало гудеть после четырёх месяцев комы. У меня дома старик восьмидесяти лет, который сорок один год ждал, пока в доме снова появится хозяин. У меня сестра, которая плачет, отвернувшись к окну. У меня мать, которая не приезжает в Москву, потому что ей слишком больно и слишком страшно.

Если я возьму — всё это закончится. Все будут в безопасности. Можно будет выдохнуть.

Я думал.

А потом пришла простая мысль, без всякого пафоса: у учительницы из Медведково забрали квартиру. Нину Павловну. Она тут вообще ни при чём. И таких — двадцать два, а будет больше. Гарантия защищает мою семью — узко, точечно. Лизу, маму, моих гипотетических детей. А всех остальных — нет.

Я поднял глаза.

— Денис Игоревич.

— Слушаю.

— Спасибо за предложение. Оно щедрое, я серьёзно. Минуту назад я думал согласиться.

— Это нормально.

— Но не соглашусь.

Он молчал, не меняясь в лице.

— Причина простая, — сказал я. — Если я возьму — у вас останутся двадцать два дела. И двадцать третье, и пятидесятое. Та же учительница из Медведково, у которой забрали квартиру, — она к моим делам отношения не имеет. Ваша гарантия её не защищает. Она защищает только мою семью. А я не считаю, что моя семья важнее всех остальных. Вот и всё.

Денис Шуйский смотрел на меня. Несколько секунд.

— Аудитор, — сказал он негромко.

— Аудитор.

Он чуть наклонил голову — почти уважительно.

— Хорошо. Тогда — вторая часть.

— Какая вторая часть?

— У меня было два варианта разговора, — сказал он ровно. — Первый — на случай, если вы соглашаетесь. Вы не согласились. Значит, второй.

Он снова чуть подался вперёд, и голос его не стал ни громче, ни злее — но что-то в нём изменилось. Холоднее.

— Через две недели мы подаём в суд. И в суде у вас не будет ни единого шанса. Не потому, что у вас плохой адвокат — Корнеева, насколько я знаю, вполне неплохой специалист. А потому, что у нас к тому моменту появятся новые документы. Доказательства, которые мы, скажем так, случайно обнаружим в нашем архиве. А именно — договор займа от две тысячи двенадцатого года. На сорок миллионов. С подписью вашего отца. С пенями, которые набегали тринадцать лет. Долг по этому договору на сегодняшний день — около пятисот двадцати миллионов рублей.

Я смотрел на него.

— Этот договор существует, — сказал он, — потому что мы его найдём. Это не угроза, Арсений Сергеевич, это констатация. У нас прекрасные юристы, надёжные эксперты, проверенные нотариусы. Все экспертизы подтвердят, что подпись принадлежит вашему отцу. И суд поверит — не потому что мы кого-то купили, всё гораздо тоньше, — а потому что у нас будут идеальные документы. Идеально оформленные, идеально датированные, идеально вписанные в архивную хронологию.

— Это подлог.

— Это работа, — сказал он спокойно. — В нашем мире. И в вашем, кстати, тоже — просто вы раньше об этом не задумывались.

Он замолчал на секунду.

— И когда суд подтвердит долг в полмиллиарда — у вас не будет ни особняка, ни Тверской земли, ни возможности что-либо собрать. И у вашей семьи тоже ничего не останется. А ваши новые друзья — Салтыков, Горчаков и остальные — увидят, что вы потеряли всё, и тихо разойдутся по своим углам. Вы же переедете в съёмную квартиру где-нибудь в Кузьминках. Как двадцать три человека до вас, которые пытались с нами спорить.

В кабинете повисла тишина. Только люстра под потолком чуть слышно позванивала — где-то в системе отопления.

Я смотрел на Дениса Шуйского — на его спокойное узкое лицо, на тонкие часы, на пустой стол с одним чайником.

Он только что — ровным голосом, как обсуждают погоду или меню — сказал мне, что подделает документы и засудит меня на полмиллиарда. И он