Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

убивают на встречах. Это не их манера. Шуйские убивают тихо, медленно, через бизнес, через стресс, через «препарат группы Б». Так, чтобы не было свидетелей и не было следов. На встречу с Денисом Игоревичем барин Арсений Сергеевич придёт и оттуда же уйдёт — живой и здоровый. Это я гарантирую. Сорок один год опыта.

Все молчали.

— Спасибо, Никифор Палыч, — сказала Лиза тихо.

— Не за что, Елизавета Сергеевна. Я просто стариковский опыт высказал. Молодёжь иногда забывает, что у стариков опыт тоже бывает полезный.

Он сказал это без обиды и без позëрства. Просто констатировал.

— Хорошо, — сказал Салтыков. — План принят. Что ещё?

— Что я скажу Денису Шуйскому, — сказал я. — Это надо проговорить.

— Нет, — сказал Салтыков. — Это как раз проговаривать не надо.

— Почему?

— Потому что, если ты пойдёшь с готовым сценарием, ты будешь играть. А Шуйский — он не дурак, он играющих видит сразу. Иди как есть. Слушай, что он скажет. Думай головой. Импровизируй. У тебя голова работает лучше, чем у любого из нас. Ты — аудитор. Аудитор не приходит с готовым ответом. Аудитор приходит с вопросами.

Я подумал. И кажется он был прав.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда — давайте есть. Никифор Палыч расстарался. Грех такой вкусной еде стынуть.

Мы перешли в столовую. Никифор Палыч за двадцать минут сделал чудо: три вида сыра с виноградом и грецкими орехами, тонко нарезанная пармская ветчина с дыней (Лиза эту дыню тоже купила, я не сразу понял, куда она её положила), крекеры с домашним паштетом, который у Никифора Палыча, оказывается, всегда стоял в холодильнике, и салат из руколы с грушей и кедровыми орешками — этого я от него вообще не ожидал.

— Никифор Палыч, — сказал Паша, попробовав салат, — а где вы научились так с руколой обращаться?

— В девяностых, Павел Николаевич. Сергей Андреевич держал ресторан. Один. На Пречистенке. Я там пять лет проработал — Сергею Андреевичу понадобился свой человек на кухне, чтобы за персоналом следить. Я заодно научился готовить. Шеф был француз, ругался на меня, что я медлителен, но потом привык.

— У отца был ресторан? — спросил я. — Я не знал.

— Был, барин. Закрылся в девяносто восьмом, после кризиса. Не выдержали. Сергей Андреевич тогда говорил: «Палыч, ресторанный бизнес — это болезнь. Я переболел». И больше не открывал.

Лиза смотрела на Никифора Палыча с открытым ртом.

— Никифор Палыч, я тридцать лет в этом доме — и я только сейчас узнала, что у папы был ресторан.

— Так Сергей Андреевич не любили вспоминать, Елизавета Сергеевна. Закрытие тяжело пережил. Я и не рассказывал.

— А что ещё мы про папу не знаем?

— Много чего, Елизавета Сергеевна. Но это другая беседа. Сейчас — кушайте.

Мы ели. И впервые за всё это время в доме — настоящее это время, не «как было при отце», а сейчас, — были полноценно живые. Четверо молодых и что немаловажно живых людей и один старик, который, оказывается, в прошлом директором французского ресторан, и который сидит с нами за столом, а не стоит у двери.

В какой-то момент Паша поднял бокал — мы пили вино, тоже из лизиной «Азбуки», что-то итальянское, я в винах не разбираюсь. И подняв бокал сказал:

— Я хочу выпить за Никифора Палыча.

Никифор Палыч на секунду опешил.

— Павел Николаевич…

— Помолчите, Никифор Палыч. Я к вам в этот дом приехал в первый раз в субботу. Я вас после комы знаю всего пять дней. И за эти пять дней я понял про вас одно. Вы — фундамент этого дома. Не «персонал». Не «дворецкий». Фундамент. Без вас дом бы рухнул. А с вами — стоит. Я думаю, я говорю за всех, когда я поднимаю этот бокал.

— За Никифора Палыча, — сказала Лиза.

— Поддерживаю тост, — сказал Салтыков.

— За Никифора Палыча, — сказал я.

Старик встал. Он не был готов к этому, я видел. Он стоял у стола, прямой, в своей жилетке без пуговицы, и не знал, что сказать. Это, наверное, был первый случай за сорок один год, когда за него подняли тост.

— Благодарю, господа, — сказал он наконец, очень тихо. — Я не привык. Простите старика.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Сядьте. Выпейте с нами.

Он сел. Взял бокал. Поднёс к губам. Чуть пригубил — буквально каплю.

— Сергей Андреевич, — сказал он, глядя на бокал, — был хороший человек. Лучший, какого я знал. Но он не успел вырастить сына — не его вина, я его не виню. Сын вырос сам, как умел. И сын — простите, барин, — был дурак.

Я кивнул. Не обижаясь.

— Но теперь, — продолжал Никифор Палыч, — сын совсем не дурак. Сын стал другим. И вокруг него — люди. Хорошие люди. — Он посмотрел на Салтыкова. На Пашу. На Лизу. — Хорошие. Я редко так говорю. Поэтому — будем здоровы.

Мы выпили.

В одиннадцать вечера все разошлись.

Салтыков уходил последним. Уже в прихожей, надевая плащ, он повернулся ко мне.

— Арсений.

— Да, Дима.

— Я завтра в одиннадцать у тебя. Со всем оборудованием. Паша диктофон купит с утра. Лиза — будет на связи через приложение. Корнеевой я сам позвоню в десять, скажу, что нужно зафиксировать. У меня с ней общие знакомые, она меня выслушает.

— Хорошо.

— И ещё. — Он посмотрел на меня. — Завтра ты пойдёшь к человеку, который, возможно, отдал приказ убить твоего отца. Ты будешь сидеть напротив него и улыбаться, и пить кофе, и говорить «давайте обсудим». Я знаю, как это бывает. Дед мне рассказывал.

— И?

— И я тебе вот что скажу. Не пытайся ему мстить. Не сейчас. Месть хороша для финала. А сейчас — это аудит. Сиди и слушай. Считай. Запоминай. Не дай ему понять, что ты знаешь больше, чем он думает. Мстить будешь потом. На Совете. Публично. По правилам. Так им будет больно по-настоящему.

— Понял.

— Ты — Воронцов. Земля. Земля терпеливая. Огонь — это я. Если будет