Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Здесь, Елизавета Сергеевна. — Он появился из коридора в фартуке.

— Вот. — Лиза поставила пакет. — Сыр, ветчина, какие-то деликатесы, я не помню точно — продавщица сказала «возьмите вот это, и это, и вот эти крекеры, не пожалеете». Я не пожалела. Сделайте нам что-нибудь, чтобы выглядело солидно.

Никифор Палыч заглянул в пакет. Я видел, как у него чуть приподнялись брови — он явно одобрял выбор продавщицы из «Азбуки».

— Сделаю, Елизавета Сергеевна. Дайте минут двадцать.

Паша приехал в восемь пятнадцать, он был с тем же рюкзаком, что и в субботу, и в той же серой куртке-парке. Вид был у него сосредоточенный, но не испуганный. Программисты, я заметил, в кризисе ведут себя ровно — у них кризис, видимо, был профессиональным состоянием.

— Привет, — сказал он, разуваясь. — Я в поезде уже всё прикинул. Покажу, когда сядем.

— Ты на «Сапсане»?

— На нём. У меня по выходным фриланс — нормально мотаюсь. Сегодня — экстренно.

Мы прошли в кабинет отца. Лиза несла поднос — Никифор Палыч успел нарезать сыр и ветчину, выложить на блюдо крекеры, поставить чайник. Получилось не просто «закуски», а как будто к нам действительно пришли люди по делу — что, в общем-то, и было правдой.

Я закрыл дверь кабинета. Сел в кресло отца. Остальные — в кресла и на диван, который я недавно перенёс из гостиной специально для таких случаев. Никифор Палыч остался у двери.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Сегодня садитесь с нами.

Он посмотрел на меня.

— Барин…

— Сядьте с нами, пожалуйста. Это касается всех в этом доме.

Он помедлил. Потом подошёл к свободному стулу у окна. Сел он медленно, прямо, с тем же выражением лица, что и всегда, но я видел: для него это что-то значило. Впервые за тридцать с лишним лет службы в этом доме он сел за стол вместе с гостями.

— Так, — сказал Салтыков. — Рассказывайте. С самого начала.

И я рассказал.

Про Морозова. Кота. Пуговицу. Согласие подумать неделю.

И — звонок. Денис Шуйский. Лично. По мобильному, через час после моего выхода из фонда. Что он знает про Салтыкова. Про Пашу. Про Морозову — в день встречи. Завтра в полдень. Без адвокатов. Один.

Когда я закончил, в кабинете стояла тишина. Слышно было, как тикают настенные часы — старые, с маятником, отцовские. И как Никифор Палыч сидя на стуле слегка переставил ноги.

— Так, — повторил Салтыков. — Давайте по порядку. Откуда они знают?

— Вариантов несколько, — сказал Паша. Он уже открыл ноутбук, и на экране была какая-то таблица. — Я их сейчас разберу. Первое: техническая слежка. Прослушка телефонов, отслеживание геолокации, доступ к перепискам. Дорого, незаконно, но возможно — особенно если у них есть свои люди в правоохранительных органах. По косвенным признакам, у Шуйских такие люди есть.

— Согласен, — сказал я.

— Второе: визуальная слежка. Хвост. Шуйские могли поставить за тобой человека сразу после визита к Голицыну. И этот человек видел: ты пошёл в Старосадский — значит, Салтыков. Ты встретил человека из Питера — значит, Горчаков. Ты пошёл в Хамовники — значит, Морозова. Узнать, кто такие Салтыковы и Морозовы, для них дело пятнадцати минут — это публичная информация.

— Тоже вариант.

— Третье: утечка изнутри. У нас четыре человека. Я, ты, Лиза, Дима. Плюс Никифор Палыч. — Паша посмотрел на старика виновато. — Извините, Никифор Палыч, я никого не подозреваю, просто перебираю варианты.

— Я понимаю, Павел Николаевич, — спокойно ответил Никифор Палыч. — Перебирайте.

— Никто из нас, я уверен, не сливает. Но мы могли сболтнуть. Я — никому в Питере не говорил, я там вообще ни с кем не общаюсь, кроме кота. Лиза?

— Никому, — сказала Лиза. — Я даже маме не звонила.

— Дима, а ты?

— Я живу один. Кому мне сливать.

— Тогда вариант три отпадает. Остаются первые два. Скорее всего — комбинация.

— А ещё один вариант? — спросила Лиза. — Корнеева?

Я задумался.

— Корнеева знает только про себя. И про Горчакову. Про Салтыкова, Пашу, Морозову — она не в курсе. Это раз. Корнеева — независимый адвокат, без всяких связей с родами, это два. И три — она брезгливая. Чтобы что-то сливать Шуйским, надо быть готовым идти на компромисс. А Корнеева бескомпромиссна. Я уверен, что это не она.

— Согласен, — кивнул Паша. — Корнеева вне подозрений. Тогда у нас два варианта: прослушка или хвост. Скорее всего — хвост. Техника — это для серьёзных людей, а они до сегодняшнего дня считали тебя списанным. Слежка проще, дешевле и логичнее.

— Дальше что?

— Мне позвонили, — сказал Салтыков. — Денис Шуйский. Сын главы. Лично. А это уже не «адвокат Кравцов прислал предложение». Это игроки наверху подключились. И они тебя зовут на разговор один на один. По-родственному.

— И что это значит?

— Это значит две вещи. — Салтыков откинулся в кресле. — Первая: они нервничают. По-настоящему. До звонка ты был для них досадной проблемой, которую можно решить судом. Сейчас они увидели, что ты собираешь Совет, — и поняли, что суд их уже не спасёт. Если Совет соберётся и признает их виновными — они теряют не один дом и не двадцать два дела. Они теряют статус. А статус — это всё, что у рода есть. Без статуса они — просто богатая семья с юридической фирмой. С таких в нашем мире берут проценты, а не платят им.

— А ещё что?

— Второе: они хотят с тобой договориться. Сами. Без свидетелей. Без Совета и без Корнеевой. Один на один — по-родственному.

— Что это значит — «по-родственному»?

— Это, — сказал Салтыков, — значит, что они предложат тебе сделку. Скорее всего большую. И что важнее — выгодную лично тебе, а не твоему роду.

— И какую сделку, ты знаешь?

— Не знаю. Это они придумают. Но я могу предугадать в общих чертах. Я уверен они тебе спишут весь долг. Полностью все шестьдесят семь миллионов. Также вернут особняк в собственность, без обременений.