Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— В деревне Малое Воронцово Тверской области, — зачитал он. — Это ровно в семи километрах от вашего родового поместья в Большом Воронцово.

Малое Воронцово.

Соседняя деревня на противоположном берегу озера, до которой рукой подать. Выходит, недостающий пятый элемент всё это время находился буквально у меня под носом, всего в семи километрах от той самой старой часовни, где родная Земля прошептала мне: «Возвращайся в Москву».

Земля всё знала. Матерь-Земля всегда всё знала.

Я не раздумывая схватил мобильный:

— Прохор Гаврилыч, мне нужна от вас информация.

— Слушаю вас, барин, — раздался в трубке хрипловатый голос деревенского старосты уже после второго гудка.

— Скажите вам что-нибудь известно о семье Безуховых из соседнего Малого Воронцова? Проживают там такие?

На том конце повисла долгая, напряжённая пауза.

— Проживают, барин. Точнее, один только Андрей Григорьевич и остался. Живёт себе стариком-бирюком в полном одиночестве, иногда переплывает к нам через озеро, чтобы разжиться хлебом да солью. Человек он крайне нелюдимый, молчаливый, и никто толком не ведает, чем он целыми днями занимается. Вот только…

— Что «только»? Не томите!

— Только вот на его огороде, барин, всё буйным цветом растёт да плодоносит круглый год, наперекор всем законам природы. На дворе глубокий ноябрь — а он свежие красные помидоры собирает. В январе трескучие морозы стоят — а у него укроп с петрушкой зеленеют. Мы поначалу думали, может, теплицу какую хитрую отапливаемую смастерил. А потом присмотрелись — так ведь нет у него никаких теплиц! Прямо из-под снега всё прёт.

Земля.

Младшая, но могущественная ветвь. Безуховы, чья родовая магия способна заставить растения плодоносить в любую погоду и в любое время года.

Пазл сошёлся.

Воронцов — стихия Земли. Салтыков — Огонь. Горчаков — неукротимая Вода. Морозова — всепроникающий Воздух. Безухов — плодородная младшая Земля.

Ровно пять.

Я медленно опустил телефон на гладкую столешницу. Окинул тяжёлым, многозначительным взглядом застывшего Салтыкова, взбудораженного Пашу и сияющую Лизу.

— Пять, — глухо произнёс я.

Салтыков в ответ лишь медленно, утвердительно кивнул:

— Да, нас теперь пятеро.

Мы вчетвером сидели в любимом кабинете отца, при свете его старой зелёной лампы. И в эту секунду я впервые за долгие месяцы ощутил нечто похожее на то, что, вероятно, чувствовал отец, когда сама Земля говорила с ним. Это было не указание нужного направления, не туманная подсказка.

Это было абсолютное, всеобъемлющее согласие.

Словно нечто колоссальное, немыслимо древнее и бесконечно терпеливое — нечто, смиренно ждавшее своего часа долгих тридцать три года, — наконец-то шумно выдохнуло и пророкотало твёрдое: да.

— Никифор Палыч! — громко позвал я.

Старик материализовался на пороге настолько молниеносно, будто всё это время неподвижно дежурил под дверью. И я не удивлюсь, если так оно и было.

— К вашим услугам, барин.

— Сообразите нам, пожалуйста, плотный обед на пятерых.

Никифор Палыч неспешно обвёл нашу пёструю компанию мудрым, всё понимающим взглядом. Посмотрел на крупного, тёмного Салтыкова с его вечно горячими руками. На рыжего петербуржца Пашу, уткнувшегося в ноутбук со своей хитроумной диаграммой Ганта. На Лизу — мою сестру, которая ещё три недели назад свято верила, что в меня вселился чужой дух, а теперь сидела рядом и с горящими глазами делала пометки в телефоне.

— Почту за честь, барин, — с достоинством поклонился старик. — Сегодня подаём нежную курочку, томлённую в чугунке с картошечкой, горячие пельмени исключительно ручной лепки и наваристый домашний компот. Прошу к столу через сорок минут.

— Вы сами лепите пельмени?! — изумлённо распахнул глаза Паша. — Всё, Никифор Палыч, решено: я окончательно переезжаю к вам из Питера!

— Милости просим в наш дом, Павел Николаевич, — ничуть не удивился Никифор Палыч. — У нас на втором этаже аккурат четыре свободные гостевые комнаты простаивают.

И с чувством выполненного долга он удалился на свою вотчину — в кухню.

Мы остались одни.

За окном бесшумно падал пушистый, густой и ослепительно белый снег. В свои права окончательно вступал холодный ноябрь.

А на рабочем столе мирно лежали: толстый том «Уложения», старинный дедовский реестр Салтыковых, серая папка с документами, отцовский дневник и раскрытый ноутбук Паши с амбициозным планом проекта под кодовым названием «Совет».

Трое из пяти необходимых нам лидеров уже находились в этой самой комнате. Ещё двоих нам предстояло убедить в ближайшие дни.

На всё про всё у нас оставалось полтора года.

И теперь я был абсолютно уверен: этого времени нам точно должно хватить.

Глава 15. Воздух

К Морозовой я пошёл один.

Салтыков предлагал пойти вместе — «огонь и земля, две стихии, солиднее». Паша предложил «созвон по видео для подстраховки». Лиза же настаивала пойти вместо меня — «Ты, Сеня, с женщинами разговаривать не умеешь, а я уж как ни будь найду общий язык». Все трое были по-своему правы, и именно поэтому я пошёл один.

Потому что Прохор Гаврилыч сказал: к гордым приходят с предложением. А предложение — это разговор один на один. Толпа — это давление. А на гордых давить нельзя. Гордые от давления каменеют.

Фонд «Воздух» располагался в Хамовниках — старый особняк во дворах за Комсомольским проспектом, отреставрированный, аккуратный, с табличкой у входа: «Благотворительный фонд „Воздух“. Помощь детям с заболеваниями дыхательной системы». На двери — детские рисунки под стеклом: солнце, шарики, облака, счастливые дети с поднятыми руками. Внутри, судя по звукам из приоткрытого окна, шло какое-то занятие — детские голоса, смех, женский голос, мягкий и ровный.

Я позвонил. Открыла девушка-администратор.

— Здравствуйте, я к Ольге Ильиничне, по личному вопросу.

— Добрый день, вы записаны?

— Нет, но это очень важно.

— Ольга Ильинична сейчас на занятии с детьми. Освободится через полчаса, вы подождёте?

— Подожду.

Меня усадили в холле довольно таки светлом, с большими окнами, с фикусами в кадках и стопками детских книг на низком столике. На стенах большое количество фотографий: