Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

милой россыпью веснушек на переносице и ясными серо-голубыми глазами, напоминавшими цвет воды в пасмурный питерский день. Рыжеватые волосы были коротко острижены, а одет он был в практичную серую куртку-парку, джинсы и кроссовки. Довершал образ висящий на плече рюкзак с логотипом какой-то IT-конференции.

Он мялся на пороге с тем растерянным видом, который бывает у людей, приехавших по странному адресу и ещё не решивших, не совершили ли они грандиозную ошибку.

— Арсений? — неуверенно уточнил он.

— Да, это я. Проходите, Павел.

— Лучше Паша, — мягко поправил он. — Меня так мама называет, да и мне самому так гораздо комфортнее.

— Договорились, Паша. Заходите.

Сняв куртку, он начал оглядываться, и я заметил, как его цепкий взгляд скользнул по потолочной лепнине и задержался на портрете в коридоре. Это длилось всего долю секунды — так же, как у Салтыкова, но алгоритм был совершенно иным. Он не «ощущал» пространство магически, а именно сканировал и анализировал его, как типичный технарь, привыкший работать со сложными интерфейсами, схемами и макетами.

— Потрясающе красивый дом, — искренне восхитился он.

— Скорее, просто очень старый.

— Одно другому не мешает, — он едва заметно улыбнулся. — В Питере таких особняков пруд пруди, я мимо них каждый день на работу хожу и уже перестал замечать. Но когда внутри сохраняется такое настоящее тепло и уют, это бросается в глаза.

В коридоре бесшумно материализовался Никифор Палыч.

— Павел… прошу прощения, как вас по батюшке?

— Николаевич.

— Павел Николаевич, доброе утро. Пожалуйте в гостиную, стол уже накрыт.

Паша уставился на старика с тем самым выражением благоговейного изумления, которое я уже не раз наблюдал у людей при первом знакомстве с Никифором Палычем. Старик обладал удивительной способностью внушать глубокое уважение одним лишь своим присутствием — стоя в старенькой жилетке без пуговицы, но с такой идеальной выправкой и интонациями, от которых хотелось немедленно выпрямить спину.

— Спасибо большое, — смущённо поблагодарил Паша.

Мы переместились в гостиную, где за щедро накрытым столом собралась наша разношёрстная компания: я, Лиза, Салтыков и Паша. Никифор Палыч к нам не присоединился, предпочтя привычно застыть у двери, но по его сосредоточенному лицу я прекрасно понимал, что он ловит каждое произнесённое слово.

Поначалу все молча отдавали должное еде: в ход пошли блины со сметаной и вареньем, ароматная буженина и свежий салат. Паша ел с осторожной аккуратностью — видимо, из-за раннего поезда так и не успел позавтракать, но стеснялся набрасываться на еду. Зато Салтыков не церемонился: он основательно соорудил себе башню из четырёх блинов, щедро полил её мёдом, скатал в толстую трубочку и с аппетитом отхватил добрую половину. Лиза медленно жевала блин с вареньем, не сводя с гостя изучающего, но лишённого всякого давления взгляда. Я же методично расправлялся с бужениной, лихорадочно соображая, как лучше подступиться к главному разговору.

Но Паша избавил меня от этой необходимости и начал сам.

Отложив вилку в сторону, он серьёзно посмотрел на меня:

— Мама мне всё рассказала. И про древние роды, и про стихию Воды, и про деда, который мог без всяких приборов искать места для колодцев, и про отца, предчувствовавшего коммунальные аварии.

— Это чистая правда.

— И про контору «Шуйский Капитал» тоже рассказала, — его голос слегка дрогнул. — О том, как они через подставного дружка загнали отца в долги, как всё у нас отобрали и как… — он тяжело сглотнул, — и про тот инфаркт.

— Да.

— У меня к вам только один прямой вопрос, — он вперил в меня свой ясный взгляд. — Вы действительно верите, что моего отца хладнокровно убили?

Над столом повисла звенящая тишина. Салтыков перестал жевать, Лиза замерла, так и не донеся чашку с чаем до губ, а Никифор Палыч у двери превратился в соляной столб.

Я выдержал его пронзительный серо-голубой взгляд, в котором плескалась настоящая водная стихия.

— У меня нет неопровержимых юридических доказательств, Паша. Я не могу предъявить ни результаты анализа крови вашего отца, ни медицинскую экспертизу, ни показания случайных свидетелей. Зато у меня есть чёткий рисунок преступления — точно такой же, по которому расправились с моим собственным отцом. Накануне инфаркта к Николаю Петровичу приходил адвокат Кравцов, после чего ваш отец жаловался на странный «туман в голове», а уже в пятницу его не стало. В моей крови, например, врачи обнаружили редкий «препарат группы Б», который невозможно просто пойти и купить в ближайшей аптеке. Можно ли всё это списать на чудовищное совпадение? В теории — да. Но ни я, ни Дима в подобные совпадения не верим.

— Подтверждаю, не верим, — мрачно отозвался Салтыков.

Паша замолчал, обдумывая услышанное. Прошло не меньше тридцати мучительно долгих секунд, прежде чем он снова заговорил:

— Знаете, есть одна вещь, о которой я никогда и никому не рассказывал. Даже родной матери, — он произнёс это едва слышным шёпотом, словно признавался в чём-то постыдном. — Я… я физически чувствую воду. С самого раннего детства. Это работает не так, как у деда, я не вижу, где именно нужно копать колодец. Я её просто слышу. Когда иду по улице, безошибочно определяю, где под асфальтом пролегает водопроводная труба. Сидя в ванной, ясно различаю, как вода циркулирует по стоякам всех этажей нашего дома. А если начинается дождь, я с точностью до минуты знаю, когда он прекратится. И мне для этого не нужны никакие прогнозы погоды — я просто знаю, и всё. И это… — он растерянно посмотрел на свои ладони, — это преследует меня всю жизнь. В двадцать лет я всерьёз решил, что схожу с ума, и даже записался к психологу. Та выслушала меня и успокоила, мол, это просто «повышенная сенсорная чувствительность», ничего страшного. Я выдохнул, перестал акцентировать на этом внимание и просто научился с этим жить.

— Поверьте, никакая это не «повышенная сенсорная чувствительность», — веско перебил его Салтыков. — Это самый настоящий магический дар. Ваша родовая, горчаковская стихия Воды.

— Вы в этом уверены?

Салтыков молча протянул через стол раскрытую ладонь — в точности так же, как делал это на нашей первой встрече.

— Просто положите свою руку на мою.

Поколебавшись долю секунды, Паша доверчиво вложил свою ладонь в