Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

стала терять времени и сразу договорилась с нужным специалистом — профессором Серебряковым из Института судебной медицины. Тот согласился взяться за работу за триста пятьдесят тысяч и обещал приступить уже через неделю.

Во вторник я наконец дочитал «Уложение» до конца, одолев триста двенадцать страниц сложного текста за шесть дней и сделав подробный конспект в отцовском блокноте. Там нашлись ещё три крайне важных пункта, которые могли сыграть нам на руку. Первый касался «права вызова»: любой глава рода мог официально вызвать другого на «честное разбирательство» перед Советом, причём отказ от явки означал неминуемую потерю статуса. Второй регламентировал «земельное право»: исторически владеющий землёй род не мог быть лишён её без решения Совета, даже если участок был заложен по обычным светским законам. И, наконец, третий пункт описывал «голос крови», согласно которому главой мог считаться человек без проявленного магического дара, лишь бы в нём текла нужная кровь. Это правило идеально подходило мне: несмотря на отсутствие дара, я оставался чистокровным Воронцовым, а значит, законным главой своего рода.

В среду объявилась Нина Павловна с новостями о том, что в субботу из Петербурга приезжает её сын Паша и хочет поговорить со мной лично. И хотя это ещё нельзя было назвать твёрдым согласием, мы оказались к нему как никогда близки.

И вот наступил четверг. Телефон ожил в два часа дня, когда я как раз сидел на кухне, а Никифор Палыч щедро кормил меня рассыпчатой гречкой с мягкой тушёной говядиной и ядрёными солёными огурцами. Старик где-то откопал старую банку, радостно сообщив, что «Сергей Андреевич закатывали ещё в пятнадцатом году, но я проверил — отличные». И правда, огурцы оказались хрустящими, злыми, с густым ароматом чеснока и укропа.

На экране высветился незнакомый номер.

— Слушаю?

— Арсений, — раздался в трубке низкий, хрипловатый голос Салтыкова. Но сейчас он звучал совершенно иначе: исчезла былая ленивая апатия, тон стал предельно собранным и чётким. — Мы можем встретиться?

— Когда вам будет удобно?

— Прямо сейчас.

— Где встречаемся?

— Приезжайте ко мне, дорогу вы помните.

— Конечно, помню.

— Тогда жду, — коротко бросил он и отключился.

Я с сожалением посмотрел на наполовину съеденную порцию и надкусанный огурец.

— Никифор Палыч.

— Слушаю вас, барин.

— Мне нужно ненадолго отлучиться по срочному делу. Как вернусь — обязательно всё доем, так что приберегите.

— Не извольте волноваться, уберу под колпак, а как вернётесь — мигом подогрею.

Накинув куртку и решив обойтись без строгого серого галстука — чай, не к нотариусу иду, — я вышел на улицу.

* * *

До Старосадского переулка было всего пять минут ходьбы. Я шагал быстро, не обращая внимания на гудящие ноги и ноющее при каждом шаге колено — какое-то тревожное, но будоражащее предчувствие гнало меня вперёд. Дом номер четыре, знакомый подъезд, третий этаж. Возле двери стояла всё та же пепельница, только вот окурков в ней заметно поубавилось: то ли хозяин наконец прибрался, то ли действительно стал меньше курить.

Стоило мне нажать на кнопку звонка, как дверь тут же распахнулась — он явно ждал моего прихода. Салтыков действительно выглядел иначе. Нельзя сказать, что передо мной стоял совершенно другой человек, скорее — его обновлённая, лучшая версия. Привычные длинные волосы, въевшаяся щетина и глубокие тёмные глаза остались на месте, но вместо растянутой футболки на нём была застёгнутая под самое горло чёрная рубашка, а спортивные штаны сменились приличными брюками. Даже домашние тапочки оказались новыми и целыми. Он искренне и всерьёз готовился к этому разговору.

— Проходите, — пригласил он.

Я переступил порог.

Квартира тоже преобразилась. Стол был полностью расчищен от завалов старых бумаг, а на нём уютно расположились две чашки со свежесваренным в турке кофе — в прошлый мой визит её здесь точно не было, — блюдце с сушками и, во что я поверил не сразу, тарелка с бутербродами. Чёрный хлеб, масло и сыр были нарезаны на удивление аккуратно, словно для долгожданного гостя. Впрочем, сегодня я и был здесь гостем.

— Присаживайтесь, — предложил Салтыков. — Угощайтесь кофе, он настоящий, не растворимый. Вчера специально купил турку, решив, что хватит давиться этой бурдой.

Он произнёс это донельзя будничным тоном, но я прекрасно понимал, что скрывается за этой показной простотой. Человек, который два года в полном одиночестве пил растворимый суррогат в пустой квартире, вдруг купил турку. Потому что к нему пришёл гость, и, возможно, потому что теперь он больше не был один.

Опустившись в кресло, я взял чашку. Кофе оказался действительно хорош — густой, в меру горький и с плотной пенкой.

— Я серьёзно обдумывал ваше предложение все эти три дня, как вы и просили, — начал Салтыков, садясь напротив.

— И к какому выводу пришли?

— Сперва я расскажу вам одну историю, а потом отвечу, — он взял с блюдца сушку, задумчиво разломил её пополам и, так и не откусив, продолжил вертеть в руках.

* * *

— Мой дед скончался в девятнадцатом году, в возрасте восьмидесяти девяти лет, — тихо заговорил Дима. — Он оставался невероятно сильным человеком до самого последнего вздоха, и его внутренний Огонь пылал, не угасая. Я отчётливо это чувствовал: когда навещал его в больнице, в палате всегда стояла жара, и исходила она вовсе не от батарей. Медсёстры то и дело ворчали, мол, «Пётр Ильич, у вас тут дышать нечем, прямо как в сауне», а он в ответ лишь лукаво улыбался.

Салтыков ненадолго умолк, собираясь с мыслями.

— За два дня до смерти он позвал к себе только меня. Отца он видеть не пожелал — они к тому времени окончательно рассорились и не общались, мать тоже не позвал. Вызвал лишь меня одного.

— Но почему именно вас?

— Потому что я оказался единственным в семье носителем Огня. Мой отец — Салтыков по крови, но абсолютно лишён дара, мать и сестра тоже самые обычные люди. А у меня дар проснулся в четырнадцать лет, и дед сразу это понял. С того самого дня он втайне от всех учил меня им управлять — прямо здесь, в своём кабинете, заменяя мне и школу, и университет. Он всегда