Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

ступеням третьего подъезда на нужный этаж, я остановился перед старой, обитой потрёпанным дерматином деревянной дверью, которую украшали полированные латунные цифры «47». На мой звонок из-за двери тут же отозвался знакомый голос:

— Кто там?

— Это Арсений Воронцов, мы договаривались встретиться вчера, — ответил я, и после щелчка замка дверь медленно отворилась.

Нина Павловна оказалась не столько низкого роста — около метра шестидесяти пяти, — сколько по-настоящему хрупкой и незаметной, из той породы людей, что стараются не занимать лишнего места ни в пространстве, ни в чужом внимании. Худощавая, с аккуратным пучком гладких седых волос и мягким, усыпанным мелкими морщинками лицом, она смотрела на меня глазами, которые когда-то наверняка светились яркостью, но теперь стали просто глубоко спокойными. Одета хозяйка была в светлый домашний халат в цветочек, а на ногах красовались уютные тапочки, явно связанные ею самой крючком.

— Проходите, пожалуйста, и разувайтесь. Вы уж простите, у меня тут немного не прибрано, — извинилась она.

На самом же деле в крошечной, метра на два, прихожей царила идеальная чистота. Мой взгляд невольно зацепился за вешалку, где рядом с женским висело старое тёмно-серое мужское пальто с потёртыми обшлагами. Она так и не смогла заставить себя убрать вещи покойного мужа.

Типовая двушка-распашонка дышала уютом и памятью: со стен смотрели свадебные кадры и семейные снимки на фоне моря, а на холодильнике висела фотография улыбающегося мужа с удочкой на рыбалке — Корнеева не обманула. На каждом подоконнике густо зеленели ухоженные пышные кусты герани — красной, белой и розовой. И хотя из-за разросшихся деревьев за окном в квартире всегда не хватало света, цветы обильно и ярко цвели.

— Проходите на кухню, присаживайтесь, чайник как раз вскипел, — пригласила Нина Павловна.

На стандартной шестиметровой кухне, где с трудом умещались плита, холодильник и небольшой столик, нас уже ждали заварочный чайник, две чашки, одна из которых гордо гласила «Лучшей учительнице», и тарелка со свежеиспечёнными румяными пирожками, заботливо приготовленными специально к моему приходу.

Откусив пухлый пирожок с тонкой хрустящей корочкой и начинкой из тушёной капусты с луком и щепоткой сахара — как издревле делали в деревнях, — я буквально замер. Пожалуй, это была самая вкусная выпечка из всех, что я пробовал в обеих своих жизнях. И дело было вовсе не в секретном рецепте, а в том невероятном душевном тепле и отношении к тесту, которые невозможно купить ни за какие деньги ни в одной пекарне мира.

— Потрясающе вкусно, — искренне признался я.

— Ешьте на здоровье, — улыбнулась она, наливая чай. — Это ещё рецепт Колиной мамы. Она родом из-под Костромы, и там тесто ставят иначе — не на дрожжах, а на кефире, отчего оно выходит и быстрее, и пышнее.

С минуту или полторы мы пили чай в полном молчании. Нина Павловна меня совершенно не торопила, терпеливо ожидая, пока я сам начну разговор — сказывалась многолетняя учительская привычка давать ученику время собраться с мыслями.

— Нина Павловна, расскажите мне, пожалуйста, что именно произошло с вашим мужем, — наконец попросил я.

Она аккуратно поставила чашку на блюдце и задумчиво посмотрела сквозь цветущую герань на голые ветви за окном.

— Коля… Мой Николай Петрович Горчаков, с которым мы душа в душу прожили целых тридцать два года, — тихо начала она. — Он был инженером. Когда его завод закрыли, перешёл на другой, но и тот вскоре обанкротился, так что пришлось ему покрутить баранку такси, пока снова не удалось устроиться по специальности. Хороший был человек: не пил, по чужим углам не гулял. Зарабатывал, может, и немного, но стабильно, так что жили мы нормально, хоть и без излишеств.

Немного помолчав, она продолжила:

— В двадцать третьем году новый сосед по гаражному кооперативу предложил ему совместный бизнес: купить грузовик и заняться грузоперевозками. Коле тогда уже шестьдесят исполнилось, а он загорелся этой идеей, как мальчишка, всё твердил: «Нина, я всю жизнь на чужого дядю спину гнул, дай хоть на старости лет на себя поработать!». Я пыталась отговорить, мол, куда тебе этот грузовик, но он и слушать не хотел.

Откусив кусочек пирожка и тут же положив его обратно, она вздохнула:

— Свободных денег у нас, конечно, не водилось, но этот знакомый подсказал контору под названием «Шуйский Капитал», где кредиты выдавали быстро и без лишней волокиты. Коля поехал туда и под залог нашей единственной квартиры получил два с половиной миллиона. Приехал весь сияющий, а я, как в документы заглянула, так и ахнула: процент-то там стоял просто грабительский, ростовщический — ноль целых семьдесят пять сотых в день! Но Коля только отмахивался, обещал всё за три месяца вернуть.

— Но не успел, — догадался я.

— Не успел. Грузовик он, конечно, купил, но тот самый сосед из гаража уже через неделю бесследно исчез вместе с крупным авансом за их первый заказ. Телефон выключен, съёмная квартира пустая… Так Коля и остался один на один с простаивающим грузовиком и долгом, который чудовищно рос с каждым днём.

«Восемнадцать тысяч семьсот пятьдесят рублей в день, если посчитать два с половиной миллиона под такой процент», — на автомате прикинул я в уме.

— Он пытался продать машину, но она числилась в залоге. Пытался сам искать заказы, но нашёл всего парочку и заработал сущие копейки. В итоге через три месяца долг перевалил за четыре миллиона, а через полгода вырос до шести.

— А что было потом?

— А потом Коля умер, — произнесла она удивительно ровным голосом, без единой дрожи, словно говорила о старой ране, которая давно отболела. — Обширный инфаркт прямо у станка, куда он вернулся, чтобы хоть как-то расплатиться с кредиторами. Ему был всего шестьдесят один год.

— Мне очень жаль, Нина Павловна.

Она с благодарностью кивнула:

— Спасибо. А сразу после похорон на пороге появился адвокат из «Шуйского Капитала» — некий Кравцов.

Я мысленно усмехнулся: снова Кравцов, всё те же нелепые кожаные перчатки не по сезону.

— Он заявил, что шестимиллионный долг вместе с пенями перешёл ко мне по наследству, а раз квартира в залоге, то я должна либо немедленно платить, либо съезжать. Предложил мне так называемую «мировую»: я добровольно отдаю им жильё, а они милостиво прощают мне остаток.