Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Садитесь куда-нибудь, — Салтыков кивнул на диван. — Кофе будете? Сразу предупреждаю: растворимый. Нормальный не держу — я пью кружек по десять в день, на зерновом разорюсь, а на растворимом всего лишь наживу гастрит, что существенно дешевле.

— Тогда буду. Гастрит за компанию — святое дело.

Он снова хмыкнул и ушёл на кухню. Я сел — и диван проглотил меня целиком, мягко, как яма: не чета дивану Корнеевой с его боевой пружиной, но выбраться отсюда быстро тоже не вышло бы. С кухни доносились звук чайника и тихое бормотание: хозяин разговаривал то ли с собой, то ли с посудой.

Я осматривал комнату. На столе среди распечаток лежал толстый невскрытый конверт, на экране ноутбука светилась таблица с цифрами — консалтинг, стало быть, действительно работает. На книжной полке соседствовали два тома Гражданского кодекса, «Корпоративные финансы» Брейли и Майерса, Канеман, какой-то Пелевин и одна старая книга в тёмном переплёте без надписи на корешке — по размеру и виду подозрительно похожая на моё «Уложение».

У Салтыкова было своё «Уложение». Или что-то очень близкое.

Он вернулся с двумя кружками, одну поставил передо мной — кофе оказался крепким, чёрным и горьким до оскомины, — сел в кресло напротив, закинул ногу на ногу и вытряхнул сигарету из пачки.

— Курите?

— Нет. И в прошлой жизни, кажется, не курил — рука не тянется.

— Везучий вы человек. — Он щёлкнул зажигалкой, затянулся и выдохнул облако дыма в потолок, не спросив разрешения: это была его квартира, и в ней он делал что хотел. — Ну ладно. Воронцовы, земля, Колпачный. Сергей Андреевич — глава, умер в девятнадцатом, наследник — сын Арсений. То есть вы. Мой дед вашего отца знал, они пересекались на каких-то сборах, про которые мне не рассказывали, потому что мне было четырнадцать и меня в такие разговоры не допускали. Но одно я запомнил: дед вашего отца уважал. Говорил — Сергей из настоящих, последний, может быть.

— Он был прав.

— Может быть. — Салтыков стряхнул пепел. — Так зачем пришли, Арсений? Только не разгоняйтесь издалека, я от вежливых подводок засыпаю.

Прямо. Без церемоний. Огонь.

И я рассказал — всё, без фильтра, не так, как Корнеевой. Договор, кома, чужая память, амнезия, Шуйские, Лопухин, архив отца, Тверская, часовня, земля, которая заговорила, «Уложение», Голицын с отменённой надписью, двадцать два дела, статья одиннадцать-четыре с тройной компенсацией. Совет родов.

Говорил я минут пятнадцать. Салтыков слушал молча, выкурил две сигареты, к кофе не притронулся. Лицо держал неподвижное, покерфэйс.

Когда я закончил, он ещё с минуту молчал, глядя куда-то поверх моей головы. Потом затушил окурок, поднялся из кресла и сказал буднично:

— Знаете что, Арсений. Идите-ка вы домой.

Я решил, что ослышался.

— Простите?

— Домой, говорю, идите. — Он стоял надо мной, большой и тёмный, и смотрел без злости, скорее устало. — История у вас красивая. Складная. Даже слишком складная: наследник в коме, чужая память, заговорившая земля, злодеи Шуйские, спящий Совет. Кино, а не история. А теперь посмотрите на неё с моей стороны дивана. Два года ко мне не ходит никто. Совсем никто, я почтальона по имени знаю от одиночества. И вдруг является наследник Воронцовых, про которого весь город рассказывал, что он игрок и пьяница, — и предлагает мне ровно то единственное, ради чего меня можно выманить из этой берлоги. Дедово наследство. Совет. Приманку лучше не придумает и профессионал. Вы бы на моём месте что заключили?

Внутри у меня всё осело, как земля в распутицу. Потому что возразить было нечего — его логика была безупречна.

— Что меня прислали Шуйские, — сказал я. — Проверить, живой вы или пустой.

— Вот видите. Вы даже рассуждаете как они. — Он пошёл к двери, чтобы открыть её передо мной.

— Я рассуждаю как аудитор, это профессиональное — просчитывать, как тебя видит другая сторона. — Я не двинулся с дивана. — Дмитрий, подождите. Я понимаю ловушку, в которую попал: чем убедительнее я сейчас говорю, тем подозрительнее выгляжу. Любые слова играют против меня. Поэтому словами я доказывать не буду.

Он остановился, не дойдя до двери.

— А чем будете?

— Прохор Гаврилыч, староста с нашей тверской земли, обмолвился: огонь чувствует ложь. Не знаю, правда это или деревенская байка. Если правда — вам не нужно мне верить на слово. Проверьте сами.

Салтыков обернулся и смотрел на меня секунд пять, что-то взвешивая. Потом коротко велел:

— Руку.

Я протянул правую руку ладонью вверх. Он подошёл и накрыл её своей ладонью.

Ладонь была горячая. Не тёплая — горяченная, будто внутри у этого человека постоянно держится тридцать девять или он только что грел руки над костром. Жар вливался в мою кожу, не обжигая: отчётливый, пульсирующий, живой. Салтыков прикрыл глаза и держал так секунд десять, а я сидел и слушал собственное сердце.

Потом он убрал руку и вернулся в кресло — уже другим человеком, без сторожевой настороженности в плечах.

— Земля, — сказал он негромко. — Точно земля. Слабая, спящая, но воронцовская — такое не подделаешь, кровь не гримируется. Не в ладони, правда, а где-то глубже, я такого расположения раньше не встречал… И врать вы мне не врали. Ни разу за пятнадцать минут. Я ведь не историю вашу слушал, Арсений, я жар слушал. Ложь холодная, от неё тянет, как от форточки в январе. А вы всю дорогу были тёплый, ровный. Так что извините за «идите домой» — проверить был обязан.

— На вашем месте я устроил бы то же самое, — сказал я, чувствуя, как сердце понемногу встаёт на место. — Только скучнее: с запросом документов и сверкой дат.

— Ну, у каждой стихии свои методы. — Он почти улыбнулся и вытряхнул из пачки третью сигарету, но закуривать не стал, крутил в пальцах. — У меня к вам встречное наблюдение, раз уж пошёл такой разговор. Вы сказали — дара нет. А дар есть. Просто он у вас не там, где положено. Ваш отец был сильный, дед мой