Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

К полуночи я знал о Дмитрии Салтыкове следующее:

ООО «Салтыков Консалтинг» — выручка за прошлый год: два миллиона двести тысяч. Для консалтинговой компании — мало. Очень мало. Один человек, без сотрудников, без офиса (юридический адрес — квартира). Налоги уплачены, долгов нет, но и прибыли, как говорят, кот наплакал.

Квартира в Старосадском в собственности, перешла по наследству от деда в 2020-м. Кадастровая стоимость — двадцать три миллиона. Так скажем Салтыков не бедствует, но и не шикует.

Судебные дела, всего одно. Дмитрий Салтыков против Алексея Салтыкова (отца). Спор о наследстве, 2020–2021 год. Решение суда: в пользу Дмитрия. Квартира в Старосадском отошла ему. Отцу достался загородный дом в Подмосковье и коллекция антиквариата.

Отец и сын судились за наследство деда и это плохо. Значит в семье раскол. Прохор Гаврилыч прав: когда наследники спорят, род слабеет.

В социальных сетях я ничего не нашёл. Ни ВКонтакте, ни в Однокласниках ни в других. Либо он их не ведёт, либо зарегистрирован под другим именем. В наше время отсутствие соцсетей это либо принцип, либо паранойя, либо человеку нечем похвастаться.

Одна фотография в статье «Коммерсанта» о наследственном споре. Дмитрий Салтыков — молодой мужчина, тёмные волосы, резкие черты лица, взгляд прямой, не улыбается. На фотографии он у здания суда, один.

Один.

Это слово меня зацепило.

Я посмотрел ещё раз на всё, что нашёл. У него маленькая компания и квартира доставшаяся от деда, а точнее высуженная у отца. Его нет в соцсетях, о нём нет и упоминаний в прессе, кроме наследственного дела. Нет друзей, партнёров, коллег — по крайней мере, в публичном пространстве я этого не нашёл.

И это означало что Дмитрий Салтыков, тридцать один год от роду, внук председателя Совета родов, наследник огненного рода, был, похоже, один.

Совсем один. Как и я — десять дней назад.

Я закрыл ноутбук.

Как сказал Прохор Гаврилыч — к гордым приходят с предложением.

Предложение у меня теперь было и это не деньги, не власть и не защита. Предложение было проще и, может быть от этого и ценнее — моя компания.

Я выключил лампу и лёг дальше спать. Завтра будет Старосадский переулок. Дом четыре.

Пять минут пешком.

Глава 11. Огонь

Старосадский переулок начинался от Покровки и уходил вниз, к Солянке, — узкий, кривой, с булыжной мостовой, по которой машины ползли со скоростью пешехода, потому что иначе рисковали оставить подвеску между камнями. Переулок был из тех, которые путеводители называют «атмосферными», а живущие в них люди — тёмными и неудобными.

Дом четыре стоял в середине переулка: жёлтый, трёхэтажный, с облупившейся штукатуркой и кованым балконом, на котором обитали пустое кашпо и одинокий окурок. Подъезд оказался без домофона — дверь просто была приоткрыта, и внутри пахло сыростью и старой краской. Я поднялся на третий этаж, где, если верить Росреестру, находилась квартира Салтыкова. Дверь обычная, металлическая, без визиток и табличек, зато на коврике отпечатались следы мужских ботинок очень крупного размера, а у стены прямо на полу стояла пепельница, полная окурков. Человек курил у собственной двери, не спускаясь на улицу.

Я позвонил и прождал секунд двадцать, уже прикидывая, не съехал ли хозяин, когда за дверью послышались шаги — тяжёлые, неторопливые, какими ходят крупные люди, которым некуда спешить.

Дверь открылась.

Дмитрий Салтыков оказался большим. Не толстым — именно большим: метр девяносто с лишним, широкие плечи, крупные руки. Тёмные волосы до плеч были собраны в небрежный хвост, лицо — резкое, скуластое, с щетиной из серии «мне плевать, когда я брился». Под глубоко посаженными карими глазами лежали круги, не болезненные, а хронические — такие появляются не от одной бессонной ночи, а от того, что человек годами живёт не так, как хотел бы, и давно к этому привык. Одет он был в серые спортивные штаны, рваные тапочки и чёрную футболку с надписью «I survived another meeting that could have been an email».

Он заполнял собой весь дверной проём и смотрел на меня сверху вниз — без угрозы, просто был на полголовы выше.

— Да? — Голос у него был низкий, хрипловатый, с ленцой. Голос человека, которого разбудили, хотя он не спал.

— Дмитрий Алексеевич?

— Смотря кто интересуется. Для банков меня нет дома, для опросов общественного мнения я умер. — Он неспешно оглядел меня с головы до ботинок. — Хотя вы на них не похожи. Костюма нет, папки нет, глаза трезвые. Кто вы такой?

— Арсений Воронцов.

Пауза вышла короткая, меньше секунды, но я успел увидеть, как дрогнули у него зрачки от узнавания моей фамилии.

— Воронцов, — повторил он совсем другим тоном. — Земля. Колпачный переулок, через два квартала отсюда. Надо же. А про вас в определённых кругах рассказывали, что род Воронцовых заканчивается в казино.

— Рассказывали правду. Но с тех пор я четыре месяца полежал в коме и сильно пересмотрел взгляды на жизнь.

Он хмыкнул — не то одобрительно, не то удивлённо — и отступил вглубь квартиры, не сказав «заходите». Просто отступил, освобождая проход. Это и было приглашение, молчаливое, для тех, кто понимает.

Я вошёл.

Квартира была большая, метров восемьдесят, и почти пустая. Не «минимализм» из журналов, а именно пустота — как будто человек въехал два года назад и не захотел обживаться. В прихожей голая вешалка с одной курткой, в коридоре на стене тёмный след от снятой картины, которую так и не заменили. В гостиной с высоким потолком и двумя окнами на переулок жили письменный стол, заваленный бумагами и ноутбуком, единственное кресло, старый кожаный диван и полупустой книжный шкаф, где книги занимали две полки из шести. На полу лежал восточный ковёр, протёртый в центре до основы.

И был камин — настоящий, кирпичный, в углу, давно заложенный. На каминной полке стояли три вещи: фотография старика, в котором я узнал Петра Ильича из некролога в «Коммерсанте», толстая красная оплавленная свеча и ещё одна пепельница, тоже полная. Запах табака въелся здесь в стены, в