Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

— Обещаю.

Она посмотрела на меня как-то долго и оценивающе, как обычно смотрят сёстры, которые не верят братьям, но очень хотят верить.

— Ладно, — сказала она и ушла.

Я не пошёл домой сразу, а решил позвонить Прохору Гаврилычу. Я сел на скамейку возле утраченной церкви на Покровке и позвонил.

— Барин, — ответил он. — Слушаю тебя.

— Прохор Гаврилыч, вы слышали о Салтыковых?

Голос старосты изменился так, как будто он подобрался.

— Салтыковы, — повторил он. — Это старый род, барин, очень старый. Огненный род, один из сильнейших в прошлом. Пётр Ильич Салтыков, мой дед его деда знал. Они с Воронцовыми были в нейтралитете. Не были ни врагами, ни друзьями, но друг друга уважали.

— А с Шуйскими какие у них были отношения?

— С Шуйскими у них всё напряжённо было. Огонь с огнём не всегда ладят, а Шуйские это младший огонь, а Салтыковы старший. В старые, добрые времена Салтыковы были над Шуйскими, потом уже поравнялись, а после уже Шуйские поднялись и Салтыковы подсели. Вот как бывает, Барин.

— А сейчас?

— Пётр Ильич умер уже года три или четыре назад. И кто там после него остался, точно не знаю. Слышал, что наследники спорили из-за родового дома, а это плохо когда наследники спорят. Когда наследники спорят, род слабеет, а огонь без единства гаснет.

— У него есть внук, Дмитрий. Тридцать один год. Про него знаете, чего ни будь?

— Не знаю такого, но если Салтыков значит точно огонь. Если почуешь жар от него, значит дар есть. Огонь по крови передаётся как и земля.

— Спасибо, Прохор Гаврилыч.

— Барин, вот ещё что, если вы хотите собрать Совет то с Салтыковых и нужно начинать. Огонь и земля лучшие союзники, так всегда было. В Уложении написано: земля без огня — холодная, огонь без земли — бездомный и вместе они сила. Но нужно быть осторожным с огнём. Салтыковы не злые, но горячие. Если молодой Салтыков похож на деда, то он гордый. Очень гордый, а к гордым нельзя приходить с просьбой. К гордым приходят с предложением.

— Я и приду к нему с предложением.

— Тогда удачи, барин.

Я убрал телефон, посидел ещё минуту.

Я думал о Салтыкове.

Тридцать один год. Внук председателя Совета. Огненный род. Зарегистрировал ООО «Консалтинг» в Старосадском переулке. Что это значит? Что он пытается жить в обычном мире — как обычный бизнесмен, без родовых игр? Или что он использует консалтинг как прикрытие для чего-то связанного с родами? Или что он просто не нашёл себе другого дела и занимается тем, чем занимаются все молодые москвичи с образованием и без идей, — консалтингом?

Я не знал.

Но я знал одно: Прохор Гаврилыч сказал «к гордым приходят с предложением».

У меня пока не было предложения. У меня была нужда, нужда это просьба, а просьба это слабость.

К Салтыкову я приду, когда у меня будет не просьба, а обмен. Когда я смогу ему дать что-то, чего у него нет. Что-то, что ему нужно, а что ему нужно я обязательно узнаю. Через ЕГРЮЛ, через Росреестр, через базу судебных решений. Через те инструменты, которые у меня есть и которые работают лучше любого магического дара.

Но это будет уже завтра, а сегодня, как и обещал Лизе, домой.

Я дошёл до Колпачного за минут двадцать. Ноги были ватными и гудели, и я шёл медленно, останавливаясь у каждого светофора, хотя мог перебежать.

Тело сообщало: хватит. Пора платить по счетам.

Дом 7. Латунная цифра.

Аромат бергамота в прихожей. Тишина. Никифор Палыч в фартуке и с половником в руке.

— Барин, обед готов.

— Что на обед, Никифор Палыч?

— Наваристые щи из свежей капусты и с говядиной. На второе — сырники, как вы любите, без изюма. И компот из сухофруктов, настоявшийся, варил с утра.

Я снял куртку, снял серый галстук, повесил на крючок. Галстук висел рядом с пуховиком серый на чёрном, как визитная карточка человека, у которого в гардеробе два предмета одежды и оба рабочие.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Спасибо.

— Не за что, барин.

— Нет. Спасибо — не за щи. Спасибо — вообще.

Старик посмотрел на меня. Помедлил.

— Кушайте, барин, — сказал он. — Потом благодарить будете. Если щи остынут до того как вы их испробуете я расстроюсь, и благодарность вам не поможет.

Я пошёл есть.

Щи были горячие, ароматные, густые, с крупными кусками говядины. Капуста — мягкая, но не переваренная, на той границе, когда ещё чувствуется текстура. Бульон — с круглыми многочисленными островкам окрашенного в оранжевое жирка, те самые знаменитые — пальчики оближешь.

Я ел медленно. Первый раз за неделю — медленно. Не торопясь, не на ходу, не между двумя звонками. Просто сидел за столом в гостиной, с удовольствие ел щи и смотрел в окно. За окном старая липа качала голыми ветвями. Небо было чистое — на сколько хватит, непонятно, но сейчас — чистое.

После щей на десерт были сырники без изюма и ложкой густой сметаны, как всегда очень вкусные. После сырников был компот, с кусочками кураги.

После компота я сидел минут пять и ничего не делал. Просто сидел. Потом встал, дошёл до дивана в кабинете отца, лёг, укрылся пледом и заснул.

Проспал шесть часов — без снов, без пробуждений, без тревоги.

Шесть часов это мой первый нормальный сон за десять дней.

Когда проснулся уже было темно. За окном горел фонарь. В комнате было темно, но в свете фонаря, я увидел что на столе стоит чашка чая, накрытая блюдцем, чтобы не остыл. Рядом записка от Никифора Палыча: «Елизавета Сергеевна звонили. Выписку отвезли Корнеевой. Всё в порядке. Отдыхайте, барин».

Я выпил чай. Он всё-таки остыл, но это было совсем неважно.

Включил настольную лампу, сел за стол и открыл ноутбук.

Набрал: «Салтыков Дмитрий Алексеевич ЕГРЮЛ».

И начал изучать