Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

конкретного долга. Так как Судья будет рассматривать ваш конкретный договор, вашу подпись и ваши обстоятельства. Двадцать два других дела это лишь фон и контекст, но это не аргумент. Судья нам скажет скорее всего так: «Это любопытно, но к вашему делу отношения не имеет, говорите пожалуйста, по существу».

— Я это хорошо понимаю.

— А вот это очень хорошо, что вы это понимаете, в большинстве случаев мои клиенты этого не понимают. Они обычно приходят с центнером всяких «вот смотрите, какие они плохие», а потом обижаются, когда я говорю, что суду плевать, какие они плохие, суду важно только, какие документы у вас на руках.

Она сказала это не зло, а с усталостью которая накопилась за двадцать лет адвокатской практики.

— Третий вопрос. — Она посмотрела мне в глаза. — Чего вы хотите? Просто протянуть время или выиграть?

— Конечно выиграть.

— Тогда слушайте. — Она откинулась в кресле, кресло скрипнуло. Прецедент на подоконнике открыла один глаз, убедилась, что мир не рушится, и закрыла обратно. — Выиграть в суде и полностью отменить долг возможно одним способом. Доказать, что договор был подписан под воздействием. Не то что «был пьян» это совсем не основание. Пьяный человек дееспособен, если не лишён дееспособности решением суда. Я видела дела, в которых человек подписывал договор с мертвецком опьянении, и суд говорил: «Дееспособен, сам виноват». Пьянство в наше время не защита, мы не во времена Петра Первого живём. А вот воздействие и химическое и медикаментозное вот это уже другое. Это лишение способности понимать значение своих действий. Статья 177 Гражданского кодекса.

— «Препарат группы Б», — сказала Лиза.

Корнеева медленно повернулась к ней, как поворачиваются к человеку, когда тот сказал что-то особо важное.

— Что?

— Когда Арсения привезли в больницу после аварии, в крови кроме алкоголя обнаружили ещё и «препарат группы Б», это есть в выписке. Врачи пояснили мне что это редкое вещество, которое в обычной аптеке не купить, но в определённых кругах используют.

— В каких кругах?

Лиза посмотрела на меня и я чуть качнул головой мол не здесь.

— В криминальных, — сказала Лиза ровно. — Это препарат используется для подавления воли и человек находясь под воздействием этого вещества выглядит нормально, разговаривает, подписывает бумаги, но не понимает, что делает. Для него всё как будто во сне.

Корнеева молчала секунд пять, потом встала. Подошла опять к раковине и набрала ещё воды, но на этот раз не выпила, а лишь задумчиво держала стакан в руке и смотрела в окно.

— Выписка у вас? — спросила она, не оборачиваясь.

— Дома. Могу привезти через час.

— Она мне нужна, привезите.

Она вернулась за стол, поставила стакан. Пальцы у неё чуть дергались, как будто что то отсчитывали и я понял, что Корнеева услышала про «подавление воли» и отреагировала по-человечески, а не юридически. На секунду, потом снова собралась.

— Если в крови на момент госпитализации был психоактивный препарат и если можно доказать, что он был в крови и на момент подписания договора. Договор был подписан двенадцатого февраля и авария произошла в ту же ночь. Это значит что временной разрыв минимальный, и это является основанием для признания сделки недействительной. И Суд может, совсем не обязан, но может, признать договор ничтожным.

— А как же пени?

— Если договор ничтожный то пени тоже ничтожны. Проценты ничтожны. Вся сделка пустая как будто её и не было. и вы не должны ни копейки.

Она сделала паузу.

— Но…

Я ждал.

— Для этого нужна экспертиза, медицинская, ретроспективная. Это значит что эксперт берёт выписку, анализирует состав крови, определяет период полувыведения препарата, рассчитывает был ли препарат в крови на двенадцатое февраля, мог ли он влиять на когнитивные функции. Это очень сложная работа. Экспертов, которые это делают качественно, в Москве человек пять. Стоит — от трёхсот тысяч рублей. И это оспоримо: Шуйские наймут своего эксперта, который скажет ровно противоположное. Суд будет слушать обоих и решать, кому верить.

— Сколько у нас шансов на положительный исход?

— Шестьдесят на сорок, в нашу пользу. Если эксперт хороший то семьдесят на тридцать. Но гарантий нет. Гарантий в суде не бывает, кто вам обещает гарантию тот врёт.

— Сколько стоят ваши услуги?

Корнеева посмотрела на Лизу. Потом на меня.

— Дело сложное. Долгое — полтора года минимум. Противоборствующая сторона богатая и адвокаты у них дорогие. Мне нужно будет работать плотно и это не одно заседание в месяц, а постоянная подготовка, ходатайства, экспертизы, встречные иски. Это будет война на бумаге. — Она помедлила. — Миллион. Половина сейчас, половина по результату. Если проиграем — вторую половину не платите.

Миллион. Пятьсот сейчас, пятьсот потом. Плюс триста на экспертизу. Итого — восемьсот из полутора миллионов, которые у нас есть.

Останется семьсот тысяч. На жизнь. На полтора года.

Семьсот тысяч на троих — на меня, на Лизу (она тоже не работает, как я понял), на Никифора Палыча. Это тридцать девять тысяч в месяц на человека. Можно. Если не болеть, не ломаться и не есть ничего, кроме сырников Никифора Палыча и пиццы за пятьсот рублей.

— Согласен, — сказал я.

— Быстро, — сказала Корнеева.

— У меня нет времени думать долго.

— Это правильно. Клиенты, которые думают долго, обычно думают не о деле, а о том, как бы мне не заплатить. Вы, я вижу, не из таких.

— Не из таких.

— Хорошо. — Она достала из ящика бланк договора — напечатанный, видимо, заранее, универсальный, с пустыми полями для фамилии и суммы. Вписала от руки. Подписала. Протянула мне. Я подписал.

— Теперь к делу, — сказала она, убирая договор. — Ещё одно. Не по вашему делу — параллельно. «Шуйский Капитал» я уже знаю. Два года назад ко мне приходила женщина. Пятьдесят четыре года, учительница начальных классов. Нина Павловна — фамилию скажу, если будет нужно. Её муж взял займ у «Шуйский Капитал» под залог квартиры. Двушка в Медведково, ничего особенного — сорок восемь квадратов, хрущёвка. Муж умер через год. Инфаркт. Займ перешёл к ней как к наследнице — автоматически, по закону. Она пришла ко