Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

Значит, Безухов и Морозов. Четвёртый и пятый кандидаты? Я тут же достал блокнот и переписал оба заветных имени.

— Дима, могу я одолжить у тебя эту книгу на время?

Салтыков долгим взглядом посмотрел на старинный фолиант, затем перевёл глаза на фотографию деда, стоящую на каминной полке, и со вздохом кивнул:

— Берите. Только прошу вас, берегите её и обязательно верните. Не считая этой пустой квартиры и обжигающего дара, это единственное материальное, что осталось мне от деда.

— Обещаю, я верну её в целости и сохранности.

Он протянул мне реестр, и я принял его. Книга оказалась на удивление тяжёлой — той самой особенной, монументальной тяжестью, присущей лишь вещам, впитавшим в себя десятилетия чужого труда и времени.

— Послушай, Дима, — сказал я уже на пороге. — В эту субботу приезжает Горчаков. Если есть желание, приходи к нам — познакомимся, заодно обсудим наши дальнейшие планы на троих.

— Обязательно приду, — твёрдо пообещал он. — Куда подъехать?

— Колпачный переулок, дом семь, это мой родовой особняк.

— Буду.

Направившись к выходу, я на секунду задержался в прихожей и обернулся:

— И ещё один вопрос. Ты упомянул, что Огонь остро чувствует ложь как холод, а правду — как тепло.

— Всё верно.

— А что ты чувствуешь прямо сейчас?

Крупный, облачённый во всё чёрное Салтыков расслабленно прислонился плечом к дверному косяку гостиной и, слегка улыбнувшись, произнёс:

— Тепло. Сейчас я чувствую только тепло.

Я удовлетворённо кивнул и шагнул за дверь.

Вернувшись в родной Колпачный переулок, я с аппетитом доел свою гречку с тушёной говядиной — Никифор Палыч сдержал слово и подал её горячей, а хрустящие огурцы из холодильника показались мне даже вкуснее, чем прежде.

Затем я заперся в кабинете, благоговейно раскрыл дедовский реестр Салтыкова и ещё раз вчитался в нужные строки. Морозов. Безухов. Всего двое людей, найдя которых я наконец смогу официально собрать Совет. Придвинув к себе ноутбук, я вбил в поисковую строку заветный запрос: «Морозов Илья Данилович Москва», и погрузился в работу.

За окном бесшумно падал густой, ослепительно белый снег — уже не первая робкая пороша, а настоящий предвестник вступающего в свои права ноября. Время неумолимо шло вперёд, но я больше не боялся его торопливого хода, потому что впервые за всё это безумное время чётко осознавал: теперь мне его точно хватит.

Глава 14. Суббота

Павел Горчаков прибыл в Москву утренним «Сапсаном» ровно в восемь. Я знал это наверняка, потому что ещё в четверть восьмого мне позвонила Нина Павловна и взволнованно сообщила: «Арсений, Паша выехал и будет у вас часам к десяти. Он очень нервничает, так что, пожалуйста, не пугайте его».

«Не пугайте» — отличное напутствие, ничего не скажешь. Особенно если учесть, что мне предстояло объяснить тридцатидвухлетнему петербургскому программисту, что он является законным главой древнего водного рода, что его отца, скорее всего, хладнокровно убили, и что теперь ему самому предлагается занять место в тайной организации, не собиравшейся с тысяча девятьсот девяносто третьего года. Да уж, не напугать его будет той ещё задачей.

Проснувшись в шесть утра, я впервые за всю последнюю неделю позволил себе никуда не торопиться: минут двадцать просто стоял под обжигающе горячим душем, пока наконец не отпустило ноющее колено. Затем тщательно побрился, отметив про себя, что без щетины лицо Арсения в зеркале сразу помолодело лет на пять. Из одежды я выбрал чистую белую рубашку — единственную по-настоящему приличную вещь, которую нашёл в шкафу уже заботливо отглаженной Никифором Палычем.

На кухне вовсю кипела работа. Переступив порог, я буквально замер в дверях. На столе красовался парадный фарфоровый заварочный чайник, которого я раньше в глаза не видел, и шесть таких же парадных чашек с золотой каёмкой, явно извлечённых из гостевого серванта в гостиной. Рядом стояли блюдо с аккуратно нарезанным белым и чёрным хлебом, тарелка с тончайшими ломтиками буженины неизвестного происхождения, глубокая миска с салатом из свежих помидоров и огурцов, щедро заправленным луком и душистым подсолнечным маслом. Венцом этого великолепия была внушительная, штук в двадцать, стопка золотистых, тонких блинов с хрустящими краями. К ним прилагались три розетки: со сметаной, мёдом и густым малиновым вареньем из пузатой банки с этикеткой «2019, Воронцово» — видимо, из старых деревенских запасов.

— Никифор Палыч, — ошеломлённо выдохнул я. — Когда же вы всё это успели?

— С пяти утра хлопочу, барин, — невозмутимо отозвался старик, стоявший у плиты в безупречно чистом фартуке, выглаженном так тщательно, словно это был парадный военный мундир. — Гости есть гости. В былые времена, при батюшке Сергее Андреевиче, я к приёму вообще в четыре утра поднимался.

— А откуда взялась буженина?

— Так я её ещё с вечера поставил: взял свиную шейку, нашпиговал чесночком, добавил перца да лаврового листа, и оставил томиться в духовке на всю ночь при ста двадцати градусах. Ничего сложного, барин.

«Ничего сложного», — мысленно усмехнулся я. Человек поднялся ни свет ни заря и всего за четыре часа играючи накрыл роскошный завтрак на шестерых персон, попутно извлекши из кладовки деревенское варенье, которое терпеливо дожидалось своего часа целых семь лет.

— Огромное вам спасибо, Никифор Палыч.

— Да пока не за что, барин. Сергей Андреевич всегда говорили: «Палыч, накрытый стол — это лицо дома, а если стол пустой, значит, и дом пуст». А уж наш-то дом точно не пустой.

— Это правда, не пустой.

Старик на мгновение оторвался от своих занятий:

— Сколько персон сегодня ожидаем, барин?

— Троих. Будет Лиза, затем Дмитрий Салтыков — это высокий молодой человек, — и Павел Горчаков, гость из Петербурга.

— Понял вас, чашек на всех хватит, да и блинов тоже. А если молодые люди окажутся с хорошим аппетитом, так у меня и тесто ещё осталось — мигом допеку.

— Пеките, Никифор Палыч, пусть угощения будет вдоволь, — разрешил я.

Он коротко кивнул и вернулся к плите, где на раскалённой сковороде уже весело шипел очередной румяный блин.

Лиза приехала непривычно