Род в минусе: Аудит фамильного позора - Артём Расчётов

По Маросейке, через Покровские ворота, мимо памятника Грибоедову, который стоял засыпанный снегом и смотрел на бульвар со своим обычным выражением вечной грусти, на Тверской бульвар.

Я шёл не торопясь. Снег падал крупными хлопьями, ложился на плечи, на воротник. Тротуары были мокрые, но не скользкие — соль ещё работала, дворники постарались. Москва жила своей дневной жизнью: люди с пакетами, курьеры на электровелосипедах, кто-то выгуливал собаку в зимнем комбинезоне — собаку, не себя.

По дороге я повторял про себя то, что говорил вчера Салтыков. Не строить сценарий заранее. Слушать. Считать. Не показывать, что знаю больше, чем он думает. Аудитор приходит не с готовыми ответами — аудитор приходит с вопросами.

Я повторял это и понимал, что тревога никуда не делась. Не паника — нет, до паники было далеко. Просто тяжесть в груди. Как перед операцией под местным наркозом: ничего страшного, ты в сознании, тебе не больно, но всё равно неприятно лежать и ждать, пока начнут.

Я думал — пройдёт. Дойду до ресторана, и пройдёт.

Не прошло. Но к двери я подошёл ровно — без дрожи в руках, и этому был рад.

«Турандот» оказался именно таким, каким я его представлял по фотографиям и отзывам.

Швейцар в ливрее открыл мне массивную дверь. Внутри было то, что и должно быть в одном из самых дорогих ресторанов Москвы: позолота, лепнина, расписные потолки, тяжёлые портьеры, фарфоровые вазы в человеческий рост, хрустальные люстры. Помпезно до избыточности, не в моём вкусе, но впечатление производило — на то и расчёт. Туристов с телефонами не было: сюда не заходят просто посмотреть, сюда приходят те, кто может позволить себе здесь обедать.

Метрдотель — высокий, в безупречном смокинге, с прямой спиной — встретил меня сразу, едва я переступил порог.

— Господин Воронцов?

— Да.

— Прошу за мной. Кабинет «Восточный», второй этаж.

Он повёл меня — мимо главного зала, где под звон посуды обедали люди, по широкой лестнице с ковровой дорожкой, по коридору с дверями. На каждой — табличка: «Китайский», «Японский», «Индийский». У последней, с табличкой «Восточный», метрдотель остановился, чуть поклонился и открыл дверь.

— Прошу.

Кабинет был небольшой — человек на шесть-семь, не больше. Круглый стол посередине, стулья с резными спинками, ковёр с восточным узором, тяжёлая бронзовая люстра под потолком. Единственное окно выходило, судя по всему, во внутренний двор и было занавешено плотной шторой. Свет шёл от ламп под абажурами — мягкий, приглушённый, золотистый.

За столом сидел один человек.

Я узнал его сразу. Высокий, худощавый, в тёмно-сером костюме. Узкое лицо, острые скулы, тёмные волосы, подстриженные коротко и аккуратно. Перед ним на столе стоял фарфоровый чайник и две чашки. Больше ничего.

— Арсений Сергеевич. — Он не встал, только указал на стул напротив. — Прошу.

Денис Шуйский.

Метрдотель за моей спиной бесшумно закрыл дверь.

Я подошёл к столу и сел.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Это была не дуэль взглядов — никто не пытался передавить. Это было знакомство, аккуратное и обоюдное. Мы видели друг друга впервые и собирали первое впечатление.

По бумагам и по статьям я знал о нём немало: тридцать четыре года, окончил юрфак МГУ — тот же, что Лопухин и прежний Арсений, старший сын Игоря Витальевича, готовится принимать дело отца. Но бумаги — это одно, а человек — другое.

Глаза у него были серо-зелёные. Я бы не сказал «холодные» — скорее спокойные. Это разные вещи: холод — это отношение, поза, а спокойствие — это состояние, в котором человек живёт постоянно. Денис Шуйский был именно спокоен. Костюм тёмно-серый, дорогой, но без блеска. Часы на запястье — тонкие, на простом кожаном ремешке, без узнаваемого логотипа. Из чужой памяти я знал: такие часто стоят дороже «Ролекса», просто об этом знают лишь те, кому положено. Галстук узкий, тёмно-синий. И пустой стол — ни папок, ни телефона. Это тоже была демонстрация: мне нечего прятать, у меня всё в голове.

— Чай? — спросил он.

— Спасибо.

Он налил — чёрный, крепкий, без церемоний и расспросов про сорта. Поставил чашку передо мной, налил себе.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Я понимаю, у вас были основания не приходить.

— Я подумал, что прийти выгоднее.

— Это правильно. — Он чуть улыбнулся, одними губами. — Вы умный человек, Арсений Сергеевич. Я это понял за последние недели.

— Я не делал ничего особенного.

— Вы вышли из комы и за три недели разобрали схему, на построение которой у моего отца ушло восемь лет. Поверьте, это особенное. Я лично — впечатлён.

— Спасибо.

— Это не комплимент, а оценка.

Он отпил чай, поставил чашку на блюдце аккуратно, без стука.

— Предлагаю обойтись без долгих преамбул, — сказал он. — Мы оба понимаем, зачем здесь. И у нас обоих не так много времени. Я делаю вам предложение. Вы слушаете. Согласны — жмём руки и расходимся. Нет — расходимся без рукопожатия. Идёт?

— Идёт.

— Хорошо. — Он сложил руки на столе. — Первое. «Шуйский Капитал» отзывает все претензии по договору от двенадцатого февраля. Долг — все шестьдесят семь миллионов с копейками — списывается полностью. Особняк в Колпачном остаётся вашим, без обременений, без залога. Документы об отмене залога подписываются в течение суток, у любого нотариуса, которого выберете. Не у Голицына — у любого другого.

Я слушал.

— Второе. Мы выплачиваем вам компенсацию. Формально — не как возмещение ущерба, а как добровольный жест доброй воли. Двадцать миллионов рублей. На любой счёт в любом банке. Налоги мы берём на себя.

Я слушал.

— Третье — лично для вас. Место в одной из наших структур. Финансовый аудит, должность старшего партнёра. Два миллиона в месяц чистыми, годовой бонус от двенадцати. Кабинет на Никитском бульваре, личный помощник, водитель, медицинская страховка для вас и семьи. Контракт на пять лет с возможностью продления.

Я слушал.

— И четвёртое, — он чуть подался вперёд, — самое, на мой взгляд, важное. Личная гарантия от моего отца, Игоря Витальевича. Письменная, заверенная нотариально. О