Жрец двух богинь - Василий Горъ

за миг до возвращения в реальность я лежала в густой траве и любовалась невероятно деловым жуком-рогачом, ползущим по стебельку ромашки. Потом трава вдруг немного поблекла и превратилась в веселую зеленую простыню, жук «усох» до размеров родинки, а вместо ромашки перед глазами появилось мое собственное предплечье. Шевелиться было откровенно лень, поэтому я залюбовалась кожей, с которой стараниями Лорака исчезли все шрамы до единого. А через какое-то время обратила внимание, что волосков на тех местах, по которым скользил палец жреца двух богинь, все еще нет.

«Некрасиво…» — мелькнуло на краю все еще сонного сознания, и я поняла, что бесцветный «пушок», растущий отдельными полосками, действительно выглядит неважно.

Эта мысль выдернула из глубин памяти кусок монолога, во время которого Мегги рассказывала, как происходит исцеление, затем показала эту жрицу в тот момент, когда она сушила волосы после купания в Моравском озере, и заставила перевернуться на бок.

Берген обнаружился на полу — сидел на ковре в одних штанах и вдумчиво тянулся. Увидев, что я не сплю, он пожелал доброго дня, умудрившись вложить в улыбку и два этих слова столько искренних чувств, что я на несколько мгновений забыла обо всем на свете, почувствовала себя абсолютно счастливой и захотела поделиться этим ощущением с человеком, рядом с которым не боялась думать о будущем. Поэтому сползла с кровати, прошлась по полу на четвереньках и поцеловала Защитника в небритую щеку. А когда он ласково растрепал мои волосы, плюхнулась перед ним на живот и продемонстрировала левое предплечье:

— Смотри, на новой коже не появилось ни одного волоска, хотя с момента, как ты «стер» шрамы, прошло почти пять дней!

Лорак пожал плечами:

— И что в этом удивительного? Образ, который я на тебя перенес, был взят у Мегги. А у нее, равно как и у всех остальных жриц Аматы, на теле волос нет.

— Не хочу быть ни волосатой, ни полосатой! — сдуру ляпнула я еще до того, как он закончил объяснения. А когда сообразила, как можно расценить мое заявление, почувствовала, что горю, и спрятала лицо в ворсе ковра: — Я хотела сказать, что мне не нравятся залысины на предплечьях!!! И хотела попросить сделать с ними хоть что-нибудь…

Последнее предложение я произнесла еле слышно, так как понимала, что с каждым новым дополнением выгляжу все глупее и глупее. А он снова взъерошил мне и без того растрепанную гриву, сказал, что попробует, и дотронулся до запястья. Судя по ощущениям, подушечкой указательного пальца.

За те несколько десятков ударов сердца, которые он меня касался, я справилась со своими эмоциями и даже рискнула поднять голову. И в этот момент Берген вдруг спросил, рискну ли я предстать перед судом Аматы Милосердной.

— Запросто! — не задумавшись ни на мгновение, ответила я. Хотя прекрасно помнила, насколько тяжело дался суд Пламенной. А он, не обратив никакого внимания на румянец, все еще заливающий мое лицо, попросил снять ночную рубашку и лечь на спину!

Я сделала и то, и другое без каких-либо колебаний, ибо видела рассеянный взгляд, устремленный куда-то сквозь меня, и… в общем, не боялась, и все!

Не испугалась и тогда, когда он накрыл ладонью мою левую грудь — спокойно закрыла глаза, расслабилась и аж задохнулась от ослепительно яркого и мучительно-приятного ощущения близкого присутствия богини Жизни!

В этот раз прошлое совсем не давило — вместо того, чтобы рвать душу болью воспоминаний о сотворенных глупостях, причиненных обидах и несправедливости, оно мелькало перед внутренним взором подобно картинкам в оконце кареты, несущейся по пустынному тракту, и дарило отдохновение! Потом начало вспоминаться все то, что когда-либо задевало меня. И тоже не кололо, а наоборот, теряло остроту или тяжесть, очень быстро съеживалось в точку и растворялось в накатывающих на меня волнах воистину невероятного душевного тепла, неподдельного сочувствия и пронзительно-чистой материнской нежности.

Кажется, я плакала от счастья, тянулась к источнику этих ощущений и утопала в волнах понимания и любви целую вечность. Но в какой-то момент Суд закончился, Милосердная «ушла», и я чуть не умерла от тоски и душевной пустоты.

— Она рядом. Всегда. И ты ее еще услышишь… — мягко прошептали над ухом, и я, окончательно вернувшись в реальность, вцепилась в руку Бергена, чтобы не перестать чувствовать еще и его. И, не думая, что говорю, выдохнула ощущение, рвущееся наружу:

— Не убирай ее еще хотя бы четверть риски, ладно⁈ А то я сойду с ума от одиночества!

— Я передвину ее чуть пониже, чтобы было видно твой мааль! — заявил он и обжог прикосновением левое подреберье. А я, услышав словосочетание «твой мааль», опустила взгляд и потеряла дар речи: полушария, которые перед судом Аматы были размером с половинки среднего яблока и в таком положении обычно походили на два разъехавшихся в стороны блина, стали вчетверо больше и поднялись! А на левом появился крошечный, но узнаваемый символ богини Жизни!!!

Я ущипнула себя за бедро, но не проснулась. Осторожно дотронулась до левого полушария, но продолжила бредить. В смысле, убедилась, что грудь действительно выросла и стала на редкость упругой, и что под моими ладонями ее уже не спрятать! Потом додумалась поднести к глазам правое предплечье и, не обнаружив на нем ни волос, ни знака благоволения Аматы, растерянно уставилась на ее жреца. Молча. Ибо просто не знала, как выразить словами свои ощущения.

Как ни странно, он как-то почувствовал мое состояние и пожал плечищами:

— Для того, чтобы заместить один «образ» другим, требуется не только сила Искры, но и умение ею пользоваться. Силы у меня предостаточно, а с умением пока никак. В общем, я попросил помощи у Милосердной, и она не отказала.

— Попросил⁈ — ошарашено переспросила я. — Сидя на полу в одних штанах и не касаясь алтаря⁈

— Ну да! — кивнул он. — Мне захотелось порадовать тебя. Амате захотелось порадовать меня. В результате счастливы все трое! Хотя нет, двое — вместо того, чтобы стоять перед трюмо и любоваться своим преображенным телом, ты задаешь непонятные вопросы…

Я тут же оказалась на ногах, в три прыжка добежала до зеркал, прикипела взглядом к своему отражению и охнула: стараниями Милосердной из сухощавой, мосластой, излишне жилистой и, не побоюсь я этого слова, мужеподобной девицы я превратилась в ЖЕНЩИНУ! Причем ничуть не менее ладную, чем Наргиса Берген или Мегги!

— Ну что, нравится? — негромко поинтересовался Лорак, возникнув за моей спиной и с интересом уставившись на мое отражение.