Я – Легенда! - Жорж Бор

class="p1">Решение изменить курс возникло мгновенно. Всего секунда и я уже бежал к лежащему на земле странному пареньку. Его согнуло от боли. Линии кристаллической связи на его теле дёргались, будто пытаясь вырваться из живой плоти. Я слышал мучительный хрип, который стремительно переходил в болезненный вой. Выдержать подобную боль и сохранить рассудок было практически невозможно.

— Куда⁈ — заорал у меня за спиной Мастер, но сделать уже ничего не успел. Я оказался возле кристаллического берсерка и почти в ту же секунду где-то надо мной прозвучал звук взводимого курка.

— Если хочешь жить, отвали в сторону и дай ему спокойно уйти в Небесное пламя, Вольный, — почти мне в ухо прошипел женский голос.

— Если хочешь, чтобы он выжил, убери ствол и делай, что я говорю, — спокойно ответил я и, обернувшись, посмотрел в усталое обветренное лицо молодой женщины.

Императорская резиденция «Небесный город»

— Светлейший князь Потёмкин!

Голос гвардейца, усиленный магической акустикой зала, не прозвучал громко в обычном понимании этого слова, однако его оказалось более чем достаточно. Присутствующие здесь люди мгновенно отвлеклись от своих мыслей и перевели взгляды к высоким створкам дверей, ведущих в Зал Совета. Впрочем, людей здесь было мало, если сравнивать с любым иным имперским собранием. Потому что в этом месте собирались вовсе не «многие», а те, кто имел настоящую силу и кому принадлежала реальная власть.

Та самая власть, которая не измерялась грамотами, армиями, эдиктами и титулами, а опиралась на нечто несоизмеримо более древнее и весомое — на личную силу, на знания, на умение мыслить в масштабе, недоступном прочим, и на право стоять ближе всех к трону человека, которого значительная часть Империи уже давно считала не просто правителем, а чем-то куда большим.

Высокие двери распахнулись, и в зал вошёл Олег Дмитриевич Потёмкин. Мужчина в золотом одеянии, чьё лицо, разделённое ровно по переносице на человеческую и странную, будто бы высеченную из чужеродного материала половины, неизменно приковывало к себе взгляды. Даже здесь, среди тех, кого давно уже трудно было удивить как уродством, так и великолепием.

Князь Потёмкин двигался спокойно, без лишней торжественности и без малейшей суеты, как человек, который пришел в место, где его ждут старые знакомые, которые знают его от и до, и перед кем не нужно носить маски.

Зал Совета был огромен и при этом лишён показной роскоши в её примитивном понимании «аристократии полисов». Здесь не было позолоченных колонн, не было ковров, чтобы поражать воображение случайных гостей, не было нагромождения символов, характерных для дворцов полисов, стремящихся выглядеть «по-имперски».

Всё пространство было выстроено иначе. Строго, почти безупречно. Белый камень пола, в котором едва заметно проступали серебристые кристаллические прожилки, казался живым в свете льющихся сверху лучей ярких ламп. Высокие окна, за которыми не было ничего, кроме ослепительного неба, белых облаков и сияния трёх солнц, создавали ощущение, будто сам зал находится не на острове, а висит где-то между небом и вечностью.

За длинным полукруглым столом уже находились остальные члены Совета Императора — двенадцать светлейших князей Империи, точнее, одиннадцать, не считая вошедшего Потёмкина. А вот тринадцатое место, расположенное в центре и чуть выше остальных, пустовало по обыкновению. И это место давило своей пустотой, потому что принадлежало тому, кто почти никогда не являлся на подобные собрания телесно, предпочитая утверждать или отвергать решения Совета без контакта со своими преданными слугами.

Существование Совета Императора было одним из краеугольных камней державы, хотя большинству подданных о нём было известно чрезвычайно мало. Простым людям хватало знания о том, что есть Император, есть его Небесный остров, есть полисы, есть армии и есть высшая аристократия, однако в действительности сама вершина имперской иерархии была устроена куда сложнее.

В Империи всегда существовало двенадцать светлейших княжеских фамилий, каждая из которых считалась не просто родом, а титульным сосудом власти, военной силы и древнего права. Эти фамилии были взяты из истории старой России — той России, что давно обратилась в легенду, потому значение имели уже не только люди, но и сами фамилии.

Если светлейший князь оказывался недостоин, если его род угасал, если совершённая им ошибка была столь велика, что влекла за собой уничтожение рода, фамилия не умирала вместе с кровью. Она возвращалась в Имперский реестр и затем передавалась новому, достойному носителю, выбранному волей трона и Совета. Потому-то в Империи и было всегда двенадцать светлейших князей.

В полисах всё обстояло несколько мягче и гораздо менее возвышенно. Там высшие аристократические рода обычно вели свои фамилии десятилетиями, а то и веками, передавая власть детям и внукам без столь жёсткого имперского вмешательства, пока оставались полезны и не переходили за невидимую черту дозволенного.

И лишь диким баронам, получающим опорные кристаллы и право удерживать форпосты за пределами цивилизованных территорий, фамилии выдавались похожим образом — из особого пула имён, закреплённых в аристократическом кодексе Империи. Разница заключалась лишь в том, что баронские рода гибли куда чаще, и потому среди них имена тасовались безжалостно, переходя от одного счастливца к другому, словно сами судьбы этих семей заранее были признаны расходным материалом.

Более того, за некоторыми фамилиями волей-неволей закреплялась слава «несчастливых» и получивший подобную фамилию «счастливчик», становился предметом шуток и подколок высшего света.

Олег Дмитриевич, не удостоив присутствующих ни поклоном, ни извинением за опоздание, прошёл к своему месту и сел, лишь коротко кивнув в сторону пустующего центрального кресла. Остальные не выразили ни малейшего недовольства. Во-первых, потому что Потёмкин имел на это право. Во-вторых, потому что почти каждый из сидящих за столом обладал столь же тяжёлым характером и столь же значительным положением, чтобы не тратить силы на мелкие дворцовые церемонии.

Отдельно среди них выделялся светлейший князь Меньшиков Егор Алексеевич — главный полководец Империи и тот человек, чьё имя с равной смесью ужаса и восторга произносили и офицеры армии, и враги державы, и даже некоторые из его коллег по Совету. Когда речь заходила о задачах, требующих не изящной политики, не тайной дипломатии и не игры в скрытые договорённости, а грубой, безупречно организованной силы — в дело вступал Егор Алексеевич.

Он был широк в плечах, крепок, седоват, хотя и без малейшего намёка на старческую слабость, и смотрел на окружающих так, будто по привычке мысленно раскладывал любой зал, любое собрание и любое государство на удобные для удара направления. Именно он командовал «Тенями Императора» — воздушным флотом Империи, теми самыми небесными чудовищами, один вид которых заставлял мятежные полисы вспоминать о верности, а