Александра, Владычица Пепла. Македонская богиня - Владлен Борисович Багрянцев

Александра выехала на нейтральную полосу, на каменистую отмель посередине реки. С противоположного берега к ней навстречу, в сопровождении лишь пары всадников, спустился командующий армией Карфагена.

Это был Гамилькар.

Они не виделись несколько лет, с той самой встречи под стенами Тира. Гамилькар постарел, в его бороде прибавилось седины, но взгляд остался таким же цепким и умным. Он внимательно смотрел на Владычицу Пепла, которая за это время успела пройти немыслимый путь от границ Индии до Италии, сокрушив Персидскую Империю.

— Рад видеть тебя в добром здравии, царица, — поприветствовал он ее, с достоинством склонив голову.

Александра кивнула в ответ. У нее не было желания проливать кровь там, где можно было договориться.

— И я тебя, Гамилькар. Слушай меня внимательно. Я предлагаю Карфагену ту же сделку, что недавно предложила Риму. Мы делим Сицилию пополам. Вы остаетесь на западе, сиракузцы и прочие греки — на востоке. Проводим границу, и никто не переходит реку. Я не хочу тратить своих ветеранов в бессмысленной резне на этом клочке земли.

Гамилькар долго молчал, слушая шум воды. Затем он тяжело вздохнул.

— Если бы договор зависел только от нас с тобой, Александра… я бы согласился прямо сейчас. Тебе я верю. После того, как ты пощадила наш материнский город, Тир, и не стала стирать его с лица земли из пустой гордости, я понял: с тобой можно иметь дело. Ты правительница, чье слово стоит дороже золота.

Пуниец покачал головой и указал рукой в сторону македонского лагеря, где виднелись шатры греческих союзников.

— Но я не верю им. Ты — падающая звезда, македонка. Ослепительная, но проходящая. Великая царица не останется на этом острове навсегда. Рано или поздно ты уйдешь за новыми горизонтами, заберешь свои фаланги, и мы останемся с ними один на один. А греки… они никогда не останавливаются. Они не любят ни с кем делиться. Стоит тебе отвернуться, как они нарушат любой договор и попытаются захватить весь остров. Поэтому здесь нет места компромиссам. Или мы, или они. Очень жаль, Александра.

Сказав это, Гамилькар развернул коня и медленно поехал к своим позициям.

Александра возвращалась в свой лагерь, и в ее душе ворочалось странное, сосущее чувство. Она мысленно задавалась вопросом: должна ли она действительно сражаться насмерть с такими понимающими, прагматичными и благородными врагами? Люди чести вроде Гамилькара стали такой редкостью в их безумном мире. Ради чего она должна убивать его солдат?

Вернувшись в ставку, она собрала общее совещание полководцев и присутствующих сиракузских стратегов. Царица сухо пересказала свой разговор с Гамилькаром, внимательно следя за реакцией италийских греков.

Ее ожидания оправдались с тошнотворной точностью.

Греческие союзники мгновенно взорвались криками и возмущениями. Они в один голос завопили, потрясая кулаками:

— Пунийский мерзавец лжет! В каждом его слове яд!

— О лучезарная царица, он просто пытался обмануть тебя, усыпить твою бдительность!

— Карфагенянам нельзя верить! Они же чудовища! Они бросают своих новорожденных детей в раскаленные медные животы идолов Ваала! Они сношаются с животными и пьют человеческую кровь, это всем в Сицилии известно! Перебить надо эту пуническую сволочь до последнего человека, и нечего тут вообще разговаривать!

Александра сидела во главе стола и с брезгливым презрением смотрела на раскрасневшиеся, перекошенные от злобы лица своих «союзников». В этот момент они казались ей куда большими варварами, чем дикие племена в горах Гиндукуша. Эта мелкая, местечковая ненависть, щедро сдобренная дешевыми байками про поедание младенцев, вызывала у нее глубокое отвращение.

Она бы с удовольствием оставила этих визгливых интриганов на растерзание Гамилькару. Но она взяла их золото и дала царское слово защитить Великую Грецию. А слово Аргеадов было нерушимо.

— Замолчите, — тихо, но так, что у греков перехватило дыхание, произнесла Александра. Она медленно поднялась из-за стола. — Я дала вам слово. Готовьте войска. Строиться для битвы.

К тому времени, когда македонская армия вышла из лагеря, погода испортилась окончательно. Небо прорвало. На долину обрушился ледяной, плотный осенний ливень. Река, разделявшая армии, на глазах выходила из берегов, превращаясь в ревущий, мутный поток, несущий вырванные с корнем деревья. Берега стремительно превращались в непролазное грязевое месиво.

Птолемей, вытирая заливающее глаза лицо, прокричал сквозь шум дождя:

— Владычица! Решительно непонятно, как сражаться в таких условиях! Фаланга завязнет в грязи, конница переломает ноги!

Александра сжала мокрые поводья, вглядываясь в серую пелену на том берегу. Она тоже думала, что битва отложится.

Но внезапно сквозь шум ливня прорвался жуткий, трубный рев. Вода в реке вскипела. Пунийцы перешли в наступление. Прямо в бурлящий поток, разбрызгивая воду огромными ногами, неумолимо двигались карфагенские боевые слоны, направляемые кричащими махаутами. Гамилькар решил ударить первым, используя неразбериху шторма.

У царицы не было выхода. Иного пути не оставалось.

Она спрыгнула с коня, который испуганно прядал ушами, и направилась к возвышающейся в пелене дождя громаде. Ловко взобравшись по веревочной лестнице в башенку на спине своего гиганта, Александра ударила копьем по бронзовому щиту.

— Вперед, Тифон! Навстречу! — скомандовала она, и исполинский индийский слон с ревом шагнул в грязь, устремляясь навстречу своим африканским собратьям.

Небо над Сицилией с оглушительным треском раскололось пополам. Яркая, слепящая вспышка молнии на мгновение вырвала из мрака тысячи поднятых сарисс и отразилась в мокрых бронзовых кирасах македонской фаланги, несокрушимой стеной шагающей в ревущую водяную бездну. Битва титанов началась.

* * * * *

Буря обрушилась на речную долину с такой яростью, словно сами небеса решили стереть обе армии с лица Сицилии. Проливной дождь стоял сплошной серой стеной, превращая берега в скользкое, непролазное месиво.

В центре этого ревущего водяного ада столкнулись живые горы.

Тифон, издав оглушительный, вибрирующий рев, сцепился с самым крупным слоном карфагенян. Африканский гигант был лишь немногим меньше македонского вожака, но компенсировал это дикой, первобытной яростью. Их бивни, закованные в бронзу и сталь, скрестились с пугающим лязгом, высекая снопы искр, которые тут же гасли под ливнем. Слоны сплелись хоботами, давя друг на друга колоссальной массой, скользя огромными ногами по грязи.

Александра, едва удерживаясь на ногах в бешено раскачивающейся башенке, до хруста в пальцах сжимала лук. Расстояние между экипажами было таким крошечным, что она могла разглядеть татуировки на лицах пунийских махаутов.

— Бейте по погонщикам! — сорванным голосом кричала она сквозь гром.

Ее воины метали дротики и стреляли в