Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

себя тринадцать лет самой унизительной зависимости, почти рабства. Чтобы выжить, я должен был отказаться сначала от достоинства, потом от дружбы, потом от верности Отечеству и, наконец, от уважения к самому себе.

Перед Вами уже не тот человек, который сделался из лейтенанта императором, который покорил Европу и едва не сделался властелином мира – тот пламень угас. Я не смогу теперь даже возвысить голоса, так я стар и устал.

Последние годы меня удерживало на этом свете только одно, последнее чувство – мечта о мести, самое сильное и низменное из человеческих страстей. Увы, и здесь Александр оказался хитрее меня – он предпочел умереть, не дожидаясь старости, вдали от Петербурга. Хотя я, будучи наставником лучших офицеров русской армии, сколько мог содействовал зарождению и действиям тайных обществ офицеров, имеющих целью уничтожить царскую власть, но все же я не могу быть уверен, за отдаленностью места и неясностью правительственных сообщений, что хоть немного способствовал его кончине.

Единственное, что мне удалось, – это лишь после смерти Александра поколебать его власть. Знаете ли Вы, Мишель, чего не хватило правительственным войскам, чтобы подавить мятеж 14 августа в день его возникновения? Я скажу Вам: нескольких зарядов картечи. В Петербурге не нашлось ни одного картечного заряда, и четыре пушки Николая принуждены были стрелять ядрами. Ядра сделали каре восставших полков слишком мало вреда, чтобы оказать достаточное моральное воздействие и обратить их немедленно в бегство. Когда же инсургенты проявили достаточно твердости, толпа, осмелев, присоединилась к ним, и у восстания появилась надежда на победу.

Никто в столице, да что там, во всей России не мог предвидеть подобного, кроме вашего покорного слуги. Я разогнал парижскую толпу картечью в 95-м – толпу, которая смела власть короля, жирондистов, даже самого Робеспьера, и считала себя непобедимой, а все правительства трепетали перед ней. Я нашел против нее надежное средство.

Я давно знал от моих бывших учеников, что в Петербурге готовится восстание. Легко было понять, что дело мятежников будет проиграно, если только у правительства достанет возможности сделать хотя бы один картечный залп. В Петербурге, однако, картечь есть только в артиллерийской лаборатории Военной Академии. С самого дня, когда пришло известие о смерти царя, я начал действовать. Мне удалось, – не спрашивайте как, скажу только, что я за двенадцать лет кое-чему выучился у Александра, – добиться, чтобы начальник лаборатории послал половину своих зарядных ящиков в Выборг.

14-го Николай несколько раз присылал к нам за зарядами, но нашел только ядра. Вечером, после того, как раскаты пушечных выстрелов раздавались довольно долго, я увидел, что несколько домов в разных частях города загорелись. Тогда я понял, что план мой удался.

Когда я праздновал эту маленькую победу, явились Вы.

Я был уверен, что Вы подкуплены англичанами и намерены передать меня в условленном месте на английский корабль или привести наше судно в английский порт. Альбион не может спать спокойно, пока я жив. Мне известно, что английский министр в Петербурге не раз предлагал Александру передать меня в руки своему правительству. Было даже избрано место моей новой ссылки – залив Ботани в Австралии или остров Св. Елены. Конечно, Александр не согласился – он не мог выпустить из рук такое сильное средство, способное держать в страхе Англию.

Я согласился ехать с вами оттого, что надеялся еще немного навредить Александру, нарушив его волю и лишив его наследников орудия шантажа в моем лице. Теперь, когда мы менее чем в двух милях от французского порта, я вижу, что ошибался в ваших намерениях. Дайте вашу руку, Мишель, как честный человек честному человеку!

Признание императора взволновало меня. Я не мог более скрывать от Е. И. В., столь благородно раскрывшего мне свою душу, настоящих причин наших с г-ном Муравьевым действий.

– Ваше величество, – начал я, – позвольте и мне быть откровенным с Вами. Знайте, вы угадали верно: я доставил Вас во Францию, действительно подчиняясь воле Тайного общества.

По моем приезде в Петербург вечером 12 августа в дом Михаила Никитича Муравьева, куда я отправился из Зимнего дворца, явились члены Тайного общества, в котором я состоял до 1822 года. Оставшись наедине со мной, они спросили, верен ли я давней клятве, принесенной мною при вступлении в Союз. Я отвечал, что, как человек чести, не могу изменить своему слову, данному однажды.

За сим члены общества известили меня о приготовляемом ими в Петербурге возмущении гвардии против предстоящей присяги великому князю Николаю. Они передали мне письмо управы Союза, в котором мне предписывалось тотчас возвращаться в Варшаву и там исполнить главный приказ управы – немедленно по получении известия о восстании в Петербурге проникнуть к великому князю Константину, используя его доверенность ко мне, и убить Цесаревича, в то время как в Петербурге заговорщики убьют в свою очередь великих князей Николая и Михаила. Устранив сим действием последнего претендента на престол, я открою возможность для совершенного освобождения государства от самовластья царствующей династии и для провозглашения в России республики.

Я отвечал, что не могу исполнить подобного приказа управы, ибо это против моей совести и правил. На это мне пригрозили смертью за измену Обществу. Я сказал, что остаюсь верен Обществу и готов положить мою жизнь за свободу России, но не стану делать ничего противного моей чести. Гости мои не сочли такой ответ удовлетворительным, мы стали спорить.

Вдруг ко мне явилась мысль, как разрешить сие разногласие к обоюдному удовлетворению сторон и без ущерба для чести. Я спросил, согласится ли управа, если я возьмусь исполнить предприятие еще более опасное, нежели предлагавшееся мне, но и сулящее еще больше выгод делу Общества и блага Отечеству.

Посоветовавшись между собой, члены Общества отвечали мне утвердительно. Тогда я сказал, что воспользуюсь будущим восстанием и исполню давний замысел управы Союза, в обсуждении коего я участвовал еще в 1817 году. Мы рассуждали тогда, что вслед за революцией в России неизбежно последует интервенция иностранных монархов, чтобы восстановить власть их русского собрата. В новейшей истории война и реставрация следовала с неизбежностью за революцией во Франции в 1793 году, в Испании в 1819-м и во всех прочих случаях. Мы нашли, однако, средство удалить войну от границ России и тем дать новому конституционному режиму укрепиться в Отечестве. Для этого мы положили вывезти императора Наполеона во Францию и восстановить его власть там. Европейские государи не смогут примириться с возвращением Е. И. В. во Францию и должны будут ослабить вдвое свои силы, разделив их между двумя врагами на западе и на востоке Европы, или вовсе отказаться от интервенции сразу в две великие державы, будучи устрашены