Рассвет русского царства. Книга 13 - Тимофей Грехов

Мария Борисовна не сразу поняла, кого именно та тащит. А когда поняла, мир качнулся.

— «Иван…»

Как она слетела с крыльца, она не помнила. Помнила только дождь в лицо, свою служанку, что-то кричавшую сзади, и грязь, хлюпающую под ногами. Она видела, как Дмитрий подхватил Ивана, как прижал пальцы к его шее. Видела молнию, лошадей, летящих через двор. Видела, как девка, кузнецова дочь, которой она час назад угрожала, толкнула Дмитрия с сыном из-под копыт, приняв удар на себя.

До сына она добралась, когда его уже держал на руках здоровенный сотник с покалеченной ладонью. Иван дышал… она увидела это раньше, чем коснулась: грудь поднималась, веки вздрагивали, из рассечённого виска сочилось кровь, но он дышал!

Ноги у неё ослабли, и она вцепилась в руку сотника, чтобы устоять.

А потом она обернулась.

Дмитрий стоял на коленях, в грязи, над неподвижной девкой, и дождь хлестал по его голой спине. Рядом хромал прочь сбитый им конь. Люди бежали к ним со всех сторон.

И Мария Борисовна поймала себя на мысли, от которой ей стало стыдно.

Она не могла её ненавидеть. Злость исчезла, будто её и не было, а на её месте стояло другое, огромное и, к слову, не удобное сейчас чувство — благодарность.

Глава 19

Через час я вышел от Олены и придержал дверь, чтобы та не хлопнула.

В себя она пока не пришла, хотя уже прошёл целый час.

За это время я успел прощупать её от макушки до пяток дважды, и второй раз медленнее первого.

Начал я, как положено, с головы. Рассечения не было… как и ссадин, вмятин под волосами, только на затылке, чуть выше кости, наливалась шишка размером с гусиное яйцо. Кость под пальцами держалась цельной, без крошева и без проваленных участков. Уже хорошо.

Дальше я приподнял ей веки и посветил лучиной в один глаз, потом в другой.

Зрачки сузились. Оба, одинаково, разом.

Я выдохнул. Это была самая важная проверка за весь вечер, и объяснить её тут никому невозможно, потому что для объяснения нужны слова, которых в этом веке нет. Скажу проще. Если после удара по голове один зрачок стоит широкий и на свет не отвечает, а второй работает как надо, значит внутри черепа набухает кровь. Она давит на мозг, мозгу деваться некуда, кость не расходится, и человек тихо умирает за несколько часов. Спасти его можно, только вскрыв череп, и это не та операция, которую я стал бы делать в подворье, при лампах, с двумя помощниками.

Но зрачки были ровные. Значит, крови внутри пока нет. Или её слишком мало, чтобы себя показать. И я понимал, что надо продолжать наблюдать.

Пульс и дыхание тоже держались спокойными. Ещё две хорошие новости, потому что при растущем давлении внутри головы сердце начинает биться реже, а дыхание сбивается на рваное.

Потом я ущипнул её за кожу над ключицей.

Олена поморщилась и слабо повела плечом. Значит боль чувствует, значит отвечает, значит это не та беспамятность, из которой не возвращаются.

Кровь у неё шла из угла рта, я видел это ещё во дворе. Я разжал ей зубы и посветил внутрь.

Язык был прикушен сбоку. Прилично так прикушен, до мяса. Вот и вся кровь.

Отдельно я проверил, не идёт ли пена. Розовой пузырящейся крови не было, а это значило, что лёгкое цело и рёбра его не проткнули. Живот при надавливании оставался мягким, и это тоже говорило, что внутри ничего не разорвано и кровью не залито. Ноги, таз, позвоночник по остистым отросткам… всё ровное.

А вот плечевой пояс мне не понравился сразу.

Правая ключица провалилась. Под пальцами ясно читалась ступенька, а когда я чуть надавил кость отозвалась мелким сухим потрескиванием. Ощущение мерзкое до тошноты, как будто под кожей перекатывают мешочек с ореховой скорлупой. Сломана в середине, концы разошлись. Наружный отломок утянуло вниз весом руки, внутренний потащило вверх, туда, куда тянет мышца от шеи.

Левую я щупал уже без всякой надежды.

И правильно делал. То же самое. Ступенька, хруст, расхождение.

Хотя, если разобраться, ничего удивительного. Конь бил грудью, на скаку, и весь удар пришёлся вразмах поперёк плеч. Ключица же кость тонкая и стоит распоркой между грудиной и лопаткой, она первой и ломается, если приложить спереди. По-хорошему, Олене ещё повезло. Прими она копытом чуть выше, и разговаривать нам было бы не о чем.

Я стянул с неё мокрое полотенце, укрыл одеялом и оставил у изголовья двух холопок с наказом, если начнёт рвать, поворачивать голову набок и звать меня немедленно.

И вышел.

В коридоре, как и во всем доме, царила тишина. В этот момент я тяжело вздохнул, попытался успокоиться.

Вот как так получается, я не понимал. Казалось, что всё хорошо, всё, что можно было, я предусмотрел, усилил охрану, еду проверяли, прежде чем подать на стол, с детьми было все нормально. Но всё равно прилетело откуда не ждал…

Я постоял, потёр лицо ладонями и пошёл к Ивану.

Комната, где мы его положили, была через две двери. Мария Борисовна сидела на низком стуле у изголовья и гладила сына по волосам. Медленно, одним и тем же движением, будто заведённая.

Иван спал.

Он очнулся через полчаса после того, как его внесли в дом. К слову, его я осмотрел первым, как бы мне не хотелось вначале оказать помощь Олене, здравый рассудок я не потерял. Хотя тут тоже спорный момент. Помню в будущем слышал вопрос: кого ты будешь спасать, если в море будет тонуть ребёнок и взрослая женщина. Беда в том, что правильного ответа нет. Кто бы что не говорил.

— Удалось с ним поговорить? — спросил я от двери у Марии. — Узнала, что он делал в конюшне?

— Да, — отозвалась она и поправила на сыне одеяло, подоткнула край, поднялась и пошла к выходу. У двери оглянулась на кровать и позвала Дуню.

— Сиди здесь. Если он проснётся, если его затошнит, если что-то тебе не понравится, беги за нами обоими. Хоть среди ночи, хоть посреди слова.

Дуня поклонилась и села на освободившийся стул.

Мы вышли, и я повёл княгиню к себе.

— Как Олена? — спросила она в коридоре.

— Вроде обошлось, — сказал я. — Обе ключицы сломаны. Кости разошлись, но кожу не порвали, и это главное.