Возрождение Легенды - Антон Боярин

так не рвут. Реагенты дают один хлопок и долгий пожар, а здесь ударило трижды с одинаковыми промежутками и по опорам: первый угол, второй угол, середина. Такое ставят руками, и ставят те, кому нужно, чтобы здание село на себя, а не разлетелось. Я видел эту работу столько раз, что узнал бы её по звуку с закрытыми глазами, и услышал её в ту минуту, когда держал нож у горла сторожа.

Второй раз за десять дней кто-то делал мою работу за меня и делал её крупнее, чем я собирался.

Тогда, во дворе клуба, Кровина-младшего вбило в брусчатку при трёхстах свидетелях, и мне это сошло: никому не пришло в голову, что восемнадцатилетний умеет ронять на человека небо. Сегодня выйдет так же. Склад и завод свяжут в одно дело — одна ночь, один подряд, — и станут искать того, у кого есть люди, деньги и счёт к казне. Первокурсника в этом списке не будет.

Меня прикрывало то самое, что я всю жизнь считал бы оскорблением.

— Ты кто? — спросил старик.

Он сидел рядом, придерживая руку, и смотрел не на меня, а на огонь.

— Никто, — сказал я. — Меня здесь не было.

— Ага, — сказал он. — А раму с меня кто снял.

Я не ответил.

Мы посидели ещё немного, потом он полез в карман, достал махорку и попытался свернуть одной рукой, и я взял у него бумагу и свернул сам.

До станции я шёл быстро и на первый утренний поезд успел. В вагоне ехали трое: женщина с корзиной, парень в форме железнодорожного училища и старуха, спавшая сидя. Никто из них не посмотрел на меня дважды, и правильно сделали: грязная куртка и сажа под ногтями на первокурснике — это загулял, и ничего больше.

Царапину на скуле я нашёл в стекле, когда рассвело. Раньше она сошла бы к утру сама. Теперь она подсыхала обычным человеческим порядком, и к первой паре будет коркой, и её увидят.

Я закрыл глаза и попробовал считать заново, с начала. Кровины остались без вещества — обе точки, и обе за одну ночь, и это было то, за чем я шёл. Считать это победой мешало одно: половину работы сделал не я, а тот, кто уже однажды сделал за меня работу и ни разу не показался.

За окном пошли пригороды, потом склады, потом стена депо, размалёванная от угла до угла.

В Академию я вернулся к завтраку.

Глава 18

На первую пару я сел за пять минут до звонка и стал слушать. Аудитория на восемьдесят человек перед началом гудит одинаково и бессмысленно, и в этом гуле всё лишнее слышно сразу — так же, как слышно чужой шаг в караульном коридоре. Я сидел с раскрытой тетрадью и ждал одного: своей фамилии.

Её не было.

Был Крутицкий пожар. О нём говорили в трёх местах сразу и с явным удовольствием, потому что горело красиво и далеко.

— …всю ночь тушили, у нас с балкона видно было.

— Склад чей?

— Казённый вроде.

— Ну и туда ему дорога.

Преподаватель вошёл, все встали, и дальше час я честно писал под диктовку про сопротивление сред, потому что это единственный способ не думать.

Версия дошла до меня в столовой, к обеду, и оказалась лучше всего, что я мог бы придумать сам. Сторож с папиросой.

Полночный принёс её вместе с подносом, сел напротив и изложил с подробностями, которых у него быть не могло.

— Сторож курил у бочек, — сказал он и поднял палец, чтобы никто не перебивал. — У бочек, понимаешь? Там реагент, там пары, там всё что угодно. Он бросил окурок, и оно пошло. Мне отец рассказал утром, а ему звонили из управы, а в управе уже знают, потому что там всё знают первыми, это же управа.

— Погиб кто-нибудь?

— Двое караульных, — сказал он и на секунду перестал жевать. — Двое насмерть, остальных вытащили. Сторожа, кстати, тоже вытащили. Он теперь под следствием, и я тебе честно скажу: я бы на его месте лучше сгорел.

Я взял вилку и стал есть.

Кто-то в управе посмотрел на два тела, на выгоревшие корпуса, на сорванную казённую поставку — и написал то, что писать проще всего. Он был почти прав. Огонь на Крутицкой действительно начался с папиросы, вложенной в раскрытый спичечный коробок, и папиросу эту я вынул из кармана человека, которого перед этим убил.

Я подумал, что если бы мне доложили такое донесение, я бы его вернул. Слишком удобно. Потом я подумал, что возвращать его некому: я — единственный в этом городе, кто знает, что оно неверно.

— Ты чего молчишь? — спросил Полночный.

— Ем.

— Ты всегда ешь так, будто тебе за это платят.

Он поймал меня после третьей пары у лестницы и не спросил, свободен ли я.

— Сегодня едем смотреть.

— Куда.

— На Крутицкую, куда. — Полночный уже шёл, и мне пришлось идти рядом. — Пока не разобрали. Такое раз в год бывает, а нам ещё повезло, что рядом. Огнева едет, Орлова едет, я договорился. И не делай такое лицо, я его знаю, это лицо человека, у которого срочные дела. У тебя нет срочных дел, Жаров. Ты первокурсник.

Я открыл рот, чтобы отказаться.

Отказ был готов и лежал наготове, как лежит заряженное у кровати: мне нельзя туда, я там был, меня видел сторож с ножом у горла, а другой видел лицо в темноте и не понял, что видел. Всякий, кто возвращается на своё место, рано или поздно на нём остаётся.

— Хорошо, — сказал я.

Полночный остановился.

— Что?

— Хорошо, — повторил я. — Во сколько.

— В шесть у ворот. — Он смотрел на меня с подозрением. — Ты обычно споришь минуты три.

Я и сам не понял, почему согласился, и весь остаток дня возвращался к этому и не находил ответа. Вечер у меня был свободен впервые с того дня, как я очнулся в этом теле. Ни Воронова, ни архива, ни бумаг, ни списка. Свободный вечер — это провал в расписании, и раньше я такие провалы затыкал работой.

А теперь просто поехал смотреть на пожар.

Крутицкую перекрыли в переулке, метрах в тридцати от ворот, и оцепление стояло скучное и промокшее: четверо городовых и один в шинели ОЗАП, которому здесь было совсем нечего делать. Толпа стояла плотно. Пожар кончился к утру, но люди приходили и приходили, и было их больше, чем ночью: смотреть идут на то, что осталось, а не на то, что горело.

Средний