Возрождение Легенды - Антон Боярин

Целовалась она так же, как ела и как говорила: без подходов и без всякого смущения, обеими руками сразу. Мокрая куртка мешала, и куртку она с меня стянула до половины, и под навесом сделалось теплее, чем положено в октябре. Ладони у неё горячие всегда — я думал, это от стихии, а оказалось, просто такие ладони, — и там, где они ложились, кожа отзывалась через рубашку.

Один раз я поймал под пальцами край рубца. Не на руке — ниже, на боку под рёбрами, широкий и гладкий.

Она это заметила и не отстранилась.

— Ага, — сказала она мне куда-то в скулу. — Вот и оно.

— Прости.

— За что? — Она отодвинулась настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. — Мне восемнадцать лет, и я всю жизнь думала, что первый, кто их нащупает, скажет как раз это. Ты сказал. Всё, можно дальше.

Скамейка была узкая и с краю мокрая, и в какой-то момент мы с неё съехали оба.

Дождь шёл ещё долго. Я на него не жаловался.

Обратный трамвай тащился долго, вагон был почти пустой, и она сидела рядом, положив голову мне на плечо, и, кажется, дремала. Я смотрел в окно на мокрые фонари и складывал фразу.

Складывалась она плохо. Я умею докладывать, приказывать и допрашивать, а простое враньё близкому человеку оказалось отдельным ремеслом, которому я не учился.

— Я на месяц уеду, — сказал я наконец.

Женя открыла глаза.

— Куда?

— Семейное. Отец собирает род, там дела по земле, меня отпустили с занятий.

Это было гладко, проверяемо ровно настолько, чтобы никто не проверял, и полностью ложно.

— На месяц, — повторила она.

— Может, меньше.

Она посидела молча, потом снова положила голову мне на плечо.

— Ладно, — сказала она. — Только ты возвращайся весь. Не как из дома Гарина.

Вагон качнуло на стрелке, и дальше мы ехали молча до самого центра, и я всю дорогу чувствовал, как во мне устраивается новая вещь, тяжёлая и незнакомая. Я всю жизнь врал ради дела и ни разу об этом не пожалел. Здесь пожалел на второй минуте.

В воскресенье в шесть утра я стоял у подъезда дома номер одиннадцать по Мещанской, с фанерным чемоданом в руке. Дом был пятиэтажный, кирпичный, с двумя подъездами и общим двором, где сушилось бельё. Половина квартир в нём сдавалась помесячно — самый удобный сорт дома для тех, кто не хочет, чтобы его помнили.

Наташа приехала на такси, вышла и оглядела фасад. Она была другая: молодая женщина лет двадцати трёх, в светлом пальто не по погоде, с яркой сумкой.

И лицо чужое. Изменение Формы она в этот раз потратила не на то, чтобы спрятаться: скулы стали резче, рот ярче, и вся она сделалась той красотой, на которую во дворе оборачиваются и потом обсуждают неделю.

Расчёт был грубый и хороший. За стеной четвёртый год не попадаются люди, обученные искать неприметное. Женщина, которую замечает весь двор, в их работу не помещается: так не прячутся.

— Ну и дыра, — сказала она громко, на весь двор.

Легенда началась без предупреждения, и на то, чтобы это сообразить, у меня было полшага.

— Зато тихо, — сказал я.

— Тихо! Ты обещал с балконом.

— Балкон там есть.

— Там нет балкона!

Из окна первого этажа высунулась голова, посмотрела на нас с интересом и убралась.

— Хорошо, — сказала она вполголоса, беря меня под руку. — Через час нас будут обсуждать в двух подъездах, а через неделю перестанут замечать. Бери чемодан, дорогой.

Квартира была на четвёртом этаже: две комнаты, кухня, окна во двор и на глухую стену соседнего дома. Мебели в ней стояло ровно столько, сколько ставят в съёмное жильё: стол, два стула, шкаф с перекошенной дверцей, кровать.

Кровать была одна.

Я посмотрел на неё, потом на Наташу, и она посмотрела на меня в ответ с полным отсутствием выражения.

— Спальня одна, потому что квартира однокомнатная плюс проходная, — сказала она. — Вторая комната смежная со стеной, и в ней мы будем работать. Спать в ней нельзя: если ты ночью повернёшься и стукнешь локтем, они это услышат.

— Понял.

— Ты не понял. — Она поставила сумку. — Стена общая с соседней квартирой, кирпич в полтора, штукатурка старая. Через неё слышно шаги, кашель и то, как двигают стул. Значит и нас слышно так же. Всё, что мы делаем в той комнате, они слышат.

Она достала из сумки три предмета и разложила на подоконнике: плоскую коробку с проводом, наушники и что-то похожее на медный диск с прорезями. Диск она положила в центре комнаты и щёлкнула по нему ногтем. Воздух стал глуше.

— Гасит фон, — сказала она. — Пока он работает, мы для любого одарённого в этом доме — двое пустых. Это единственная вещь здесь, которую нельзя потерять или сломать, и стоит она дороже дома.

Коробку с проводом она приладила к стене под обоями, вывела нитку провода за плинтус и надела один наушник. Послушала.

— Четверо, — сказала она. — Как и говорили. Двое спят, один ходит, один разговаривает сам с собой.

Разговор, ради которого я приехал, случился в тот же вечер, на кухне. Она сварила кофе, села напротив, и лицо у неё стало служебным.

— Теперь по делу. Ты видел бумагу по особняку Гарина?

— Видел. Обрушение перекрытия, боевое воздействие неустановленного характера.

— И вторую строчку.

— «Мастер Тьмы, гражданин Китайской империи, погиб под завалом», — сказал я.

— Хорошо, что запомнил. — Она отпила. — Наёмник такого уровня не приезжает в чужую страну сам по себе и не нанимается к барону-логистику по объявлению. Его привезли, устроили и вывели на Гарина. Тот, кто это сделал, сидит за той стеной.

Я поставил чашку.

— Та же сеть.

— Та же сеть. Не тот же человек, но та же рука. — Она смотрела на меня внимательно и очень спокойно. — Я говорю тебе это сразу, потому что ты всё равно узнаешь через неделю и решишь, что от тебя прятали. И ещё потому, что мне надо, чтобы ты понял одну вещь заранее.

— Какую.

— Что тебе нельзя туда идти самому.

Я молчал.

— Сколько вы их ведёте? — спросил я наконец.

— Четвёртый год, — сказала она. — И за четыре года мы взяли трёх курьеров и ни одного связного. Поэтому здесь сидим мы с тобой, а не рота.

Она допила кофе и поднялась.

— И вот тебе правило на всё время. Ты не участник, ты пара ушей. Всё, что ты умеешь делать хорошо, здесь под запретом. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Я пара ушей.

— Вот и живи с этим три недели, — сказала Наташа и пошла разбирать сумку.