Возрождение Легенды - Антон Боярин

class="p1">Первая неделя ушла на то, чтобы стать своими. Это оказалось работой не легче ночной. Мы ссорились на лестнице — громко, из-за денег, и дважды из-за того, что я «опять сижу дома». Она хохотала во дворе с чужой домработницей. Я таскал воду и ронял ведро. Хозяйка квартиры зашла на третий день без предупреждения, обнаружила недалёкого мальчика в халате и девицу, красящую ногти на подоконнике, посидела двадцать минут, попила чаю и ушла успокоенная.

Дворник Кузьмич запомнил меня после того, как я дал ему рубль и попросил не мести под окнами по утрам, «потому что девушка спит». Соседка снизу невзлюбила нас сразу и навсегда, и это было лучшее, что могло случиться: тот, кто тебя ненавидит, объясняет тебя всем остальным и делает это убедительнее, чем ты сам.

К концу недели во дворе про нас знали всё. Про меня — что дурак и при деньгах. Про неё — что вертихвостка и что долго это не продлится. Никто ни разу не посмотрел на четвёртый этаж дважды.

Работа выглядела так. Один сидит у стены в наушнике, второй спит или ест. Смены по четыре часа. За стеной живут четверо, и за первые дни у них появились имена — не настоящие, рабочие: Кашель, Тяжёлый, Молчун и Тот, кто читает вслух.

Тот, кто читает вслух, был находкой. Он каждый вечер читал газету, вполголоса, по-русски, с заметным акцентом и с явным удовольствием, и по тому, что он выбирал, было видно куда больше, чем по разговорам: биржа, погода на юге, пароходное расписание, вторую неделю подряд — объявления о найме.

Тяжёлый выходил каждый день в одно и то же время и возвращался через час десять. Я записывал.

Кашель не выходил вообще. Молчун за две недели произнёс девять фраз, и все девять я записал дословно.

Наташа слушала русскую часть, я — всё остальное, потому что на слух я запоминаю чужую речь целыми кусками и умею воспроизвести её тому, кто знает язык. Это единственное, чем я оказался здесь полезен, и оно же было единственным, что я делал две недели подряд.

К десятому дню я начал понимать, почему за четыре года не взяли ни одного связного. Эти люди не ошибались. Они не выходили парами, не разговаривали о деле в комнате, не пользовались телефоном, не оставляли мусор. Они жили как живут те, кому платят за то, чтобы их не было.

На шестнадцатый день Наташа сняла наушник и сказала:

— Идёт.

По схеме связной должен был появиться в конце месяца, в первый выходной, между тремя и пятью пополудни. Схема была выстроена на трёх предыдущих случаях за четыре года, и она была хорошая.

Он пришёл на восемнадцатый день, в среду, в половине двенадцатого утра.

Мы поняли это по звуку: за стеной впервые за всё время встали все четверо разом. Двинули стулья. Тот, кто читает вслух, замолчал на середине фразы и больше в тот день не читал.

Потом хлопнула дверь, и по лестнице пошли двое.

— Я, — сказала Наташа, уже надевая пальто.

— С этим лицом?

Она остановилась.

— Вы три недели делали так, чтобы вас запоминали, — сказал я. — Вас запомнили. Хвостом идёт тот, кого не замечают.

— Лицо я меняю за пять секунд.

— И выходите из этого подъезда чужой женщиной, мимо Кузьмича, который метёт двор. А вечером возвращаетесь собой.

Она не ответила.

— И стена, — добавил я. — Уйдёте вы — здесь некому слушать. А я мальчишка из этого двора, меня тут знают собаки.

Она смотрела на меня секунды две.

— До первой пересадки, — сказала она. — Дальше отпускаешь и возвращаешься. Не приближаться, не обгонять, не входить за ним в помещение. Понял?

— Понял.

— Гриша.

Она назвала меня по имени в первый раз с той ночи в машине.

— Отпускаешь и возвращаешься, — повторила она.

Их было двое: Тяжёлый и незнакомый, в тёмном плаще, с портфелем. Незнакомый шёл первым и шёл хорошо. Не оглядывался, не менял темп, не проверялся у витрин. Он просто шёл по улице как человек, у которого есть дело в трёх кварталах отсюда, и делал одну-единственную вещь, которую делают все обученные: держался стороны, где меньше народу, чтобы за спиной было пусто и любой хвост оказался виден сам собой.

Я шёл по другой стороне и отставал на полсотни метров. У поворота на Садовую Тяжёлый отвалился. Просто перестал идти рядом, свернул в булочную и не вышел оттуда, пока я не миновал угол. Дальше связной пошёл один.

Сокрытие лежало у меня в груди тёплым и готовым, и я его не брал. Две минуты. Столько его хватает, а слежка идёт уже двадцать, и другого случая может не быть. Я держал его на самый конец — на тот единственный отрезок, где придётся подойти вплотную.

Он прошёл Садовую, свернул в переулок, потом ещё раз, вышел к скверу и сел на скамейку. Просидел он там долго.

Я стоял у газетного киоска, покупал одну газету за другой и разглядывал заголовки, и ждал вместе с ним, и на четвёртой газете понял, что он не отдыхает. Он проверяется. Скамейка стоит на открытом месте, вокруг просматривается всё, и всякий, кто прошёл мимо дважды, теперь у него в памяти.

Я прошёл мимо один раз, и это уже было много. Потом он встал и пошёл к трамвайной остановке, и вот здесь я сделал ошибку.

Трамвай подходил. Он шёл к остановке медленно, я — быстро, наискось через сквер, и в этот момент от тротуара отделился автомобиль, который стоял там всё время, пока связной сидел на скамейке.

Он не побежал. Он сделал два шага в сторону, дверца открылась изнутри, и он сел на ходу, и машина ушла в поток раньше, чем я вышел из сквера.

Номера у неё не было.

Я стоял у остановки, держал в руках четыре газеты и смотрел, как она поворачивает на набережную.

Обратно я шёл пешком полтора часа, потому что мне нужно было полтора часа. Разбор получился короткий, и в нём не было ничего утешительного.

Машина стояла там с самого начала. Значит, скамейка была не проверкой, а условленным местом ожидания, и сидел он не потому, что осторожничал, а потому, что приехал раньше времени. Значит, всё, что я вычислял про его осторожность, я вычислял про человека, которого сам себе придумал.

Дальше хуже. Автомобиль у тротуара я видел. Отметил и отпустил, потому что в этом квартале у тротуаров стоят автомобили. Своего офицера разведки я бы за такое снял с должности —